Само- или себяубийство?

31 Авг 2011 | Священник Игорь Прекуп

«Смерть любви вызывает любовь к смерти» (Эрл Гроллман)… Очень точное наблюдение. Отложим в сторону случаи самоубийств людей психически больных или добровольно вводящих себя в измененное состояние сознания.

Исключим также ситуации, когда жертва собственной жизнью предполагает спасение другой жизни, не говоря уже о смертельно больных, для кого продолжение жизни — это всего лишь некоторое отдаление естественной смерти, но связанное с невыносимыми мучениями. А вот как быть со случаями, когда человек вменяем, пусть даже и сильно потрясен какой-нибудь бедой? Или, тем более, когда он принимает это решение совершенно осознанно, не в порыве чувств?..

Казалось бы, чего мудрить? — Страсти, искушения, бесовские наваждения. Поддался на искушение человек — смертно согрешил. Церковному поминовению не подлежит, да и в личной молитве тоже, за исключением особых случаев и с благословения. Чего ж тут рассуждать, искать еще какие-то надуманные причины? Только от сути отвлекать.

Разумеется, бесы играют отнюдь не последнюю роль в этом, как, впрочем, и в любом другом грехе, постепенно настолько помрачая разум человека, что говорить о полной вменяемости самоубийцы (как и любого закоренелого грешника) довольно сложно, если смотреть на это с духовной точки зрения. Верно и то, что человек сам поддается на уловки диавола, идя на поводу у своих страстей, которыми его опутывает «человекоубийца искони». Однако это не устраняет необходимости внимательней и всесторонне отнестись к этому явлению. Да и не кроется ли в таком «простом взгляде» некоторое лукавство? Не попытка ли это отстраниться от обстоятельств, которые подталкивают людей к непоправимому шагу? Не попытка ли это заранее снять с себя ответственность за нечуткость, невнимательность, безучастность, равнодушие по отношению к тем, кто для нас находится в пределах досягаемости, и чей выбор зависит, в том числе, и от нашего к ним отношения?.. Это уж пусть каждый у своей совести поинтересуется, а мы продолжим.

Итак, исключая вышеупомянутые варианты суицида, принимая во внимание духовный аспект проблемы как основной, существенный, но не игнорируя и всех прочих, а наипаче душевный, мы обнаружим, что причина самоубийства кроется не в противоестественной ненависти к жизни, не в ее отрицании, а или — в невыносимости чувства отсутствия любви к жизни (потребность жизнелюбия есть, но самой любви к ней человек в себе не чувствует), или в чувстве обреченности своей любви, когда одностороннее, ущербное осознание тленности всего земного и преходящего повергает человека в отчаяние, если он, будь то по причине неверия, отрицающего вечную жизнь, будь то маловерия, не дающего вечным ценностям стать прочным стержнем души — не в состоянии любить вечную жизнь достаточно сильно, чтобы земную жизнь любить как приготовление к ней.

Т. е. в основе не ненависть, а любовь, но… дурно направленная, а потому приносящая противоестественный плод. Если вдуматься, дурно направленная любовь всегда плодоносит смертью, когда привязывает человека к тому, что не должно составлять «сокровища сердца», хороня его заживо в земном и лишая тем самым жизни вечной. Такой «живой труп» может быть очень даже большим жизнелюбом… внешне. А дух его безжизнен. Он погиб для вечной жизни, хотя и не лишен надежды очнуться от этого состояния и воскреснуть по духу прежде, чем закончится жизнь земная. Он ликует, наслаждаясь земными благами, не его веселье хлещет не столько потому, что он умеет чувствовать вкус жизни (это, кстати, тоже не всем дано), сколько потому, что он не чувствует вторичности земных (душевных и материальных) ценностей, не чувствует приоритета ценностей духовных, его совесть не тревожится о достоинстве его образа жизни, не обличает его в дурной направленности Богом дарованной способности любить. В самоубийстве эта дурная направленность наиболее зрима становится для тех, кто мыслит «по плоти», а потому лишь смерть по плоти он в состоянии осознать как смерть, крах… А ведь это всего лишь видимая невооруженным глазом верхушка смерти вечной: процесса умирания души, который тем более интенсивно протекает, чем полней и безоглядней человек погружается в жизнь «по стихиям мира, а не по Христу» (Кол. 2; 8).

Впрочем, самоубийство для иных жизнелюбов — не следствие и не признак разочарования. Наоборот, привычка «брать от жизни все» (в данном случае неважно идет ли речь о банальных прожигателях жизни, или об утонченных и возвышенных творческих натурах) на пороге тяжких испытаний или же вынужденного изменения образа жизни побуждает жизнелюба совершить «геройский» поступок: он отказывается от жизни, если она не может быть полноценной биологически (что включает и душевную составляющую, зачастую ошибочно принимаемую за духовную). Он гордо отшвыривает от себя Божий дар, в котором не хватает того, чем он дорожит превыше всего: успеха, уважения окружающих, сытости, плотских наслаждений, творческих полетов и свершений, любимого человека (предпочитаемое подчеркнуть) — кому, что важнее… Он слишком любит жизнь за то или иное ее свойство, чтобы, лишившись его, видеть в ней еще какой-то смысл.

Конечно, мы выпуклости ради, описали наиболее яркий тип, но суть не меняется, когда речь идет о людях ничем не выделяющихся из толпы, просто придавленных жизнью и не выдержавших (или не захотевших больше выдерживать) «давления атмосферного столба»… Та же безответная любовь к жизни, те же страсти в основе, те же потребности, то же неприятие жизни, если в ней отсутствует что-то придающее ей вкус, то же невидение в ней смысла, когда ничто не радует, то же отчаяние, когда впереди лишь медленное умирание (будь то в мучениях неизлечимой болезни, будь то в прогнозируемом психическом расстройстве, будь то просто от мучительной старости со всеми ее сопутствующими атрибутами, среди которых чуть ли не самыми болезненными являются забвение родными, чувства одиночества, никому ненужности, беспомощности, униженности нищетой).

Безответная любовь к жизни… Человек хочет полюбить и словно не может, потому что жизнь «не резонирует» в ответ. Он как бы провоцирует жизнь, чтобы она дала себя почувствовать: экстремальные виды спорта, алкоголь, наркотики, беспорядочная половая жизнь, девиантное поведение — все то, что обостряет чувства и придвигает человека к краю жизни, балансируя на котором он только и в состоянии почувствовать ее вкус.

И если это не помогает, он предпринимает осознанные или неосознанные попытки расстаться с предметом своей безответной любви, уничтожая себя открыто и непосредственно (разбиваясь на автомобиле или бросаясь под него, выбрасываясь из окна или травясь ядом, вешаясь или вскрывая себе вены, стреляясь или самосжигаясь и т. д.), или скрыто и косвенно — ведя заведомо вредный для здоровья образ жизни. И нередко скрытый суицид в какой-то момент как бы вступает в завершающую фазу, переходя в открытый: как бы устав себя убивать, человек решительно ставит в этом процессе многоточие, «сводя счеты с жизнью»…

Да, именно многоточие. Точку в своей жизни человек ставит тогда, когда уходит из нее, внутренне достойно подготовившись к тому моменту, когда Господь его призовет. Даже, если этот момент будет внезапным. А когда он произвольно обрывает свою жизнь, даже если это сделано не рывком, а путем ее продолжительного натяжения — это многоточие, и многоточие ничего хорошего не предвещающее, потому что смерть застала человека в грехе против жизни. Против собственной жизни. «Собственной» не в юридическом смысле собственности, что позволяло бы считать человека вправе распоряжаться ею по своему усмотрению, не отчитываясь ни перед кем. Впрочем, именно так секулярное сознание и понимает ценность жизни — не как дар Божий, а как собственность, которой человек вправе распоряжаться по своему усмотрению как ему заблагорассудится, лишь бы не в ущерб другим (хотя, даже с этой точки зрения — отдельный вопрос, каково влияние каждого отдельного суицида на выбор других колеблющихся людей). И вот тут мы подходим к ответу, почему самоубийство — тягчайший грех, лишающий человека церковного поминовения.

Убивая другого человека, посягая на чужую жизнь, преступник отдает себе отчет в том, что это — чужое. Независимо от того, стыдится он этого или цинично пренебрегает ценностью жизни, вынужденно ли он это делает, добиваясь каких-то благ для себя или «своих», или стремясь таким образом спастись от каких-то скорбей (защитить «своих»), или же маниакально наслаждается властью над жизнями людей — он понимает, что посягает на то, что ему не принадлежит. И другие тоже это понимают, независимо от того, признают ли они его действия правомерными или нет.

А вот с самоубийцей все несколько сложней и, скажем, концептуально глубже: в русском слове «самоубийство» ключевым является корень «сам». Это акт «самости»: того начала, которое сформировалось в процессе грехопадения как начало, паразитирующее в личности человека на образе Божием. Самость глушит в человеке способность к богоуподоблению, подменяя ее самообожествлением, располагает его культивировать свою самодостаточность, стимулируя гордыню и тщеславие, побуждая ради их подпитки к внешне добродетельным, даже героическим поступкам. Все это направлено к одной цели: стать богом вместо Бога для себя и, по возможности, для кого-то еще (домашних, сослуживцев, города, страны, мира…). Я САМ. Я решаю. Я сам себе хозяин и никто мне не указ, что мне делать со своей жизнью, со всем, что ее составляет: здоровье, пол, дарования, призвание — это все мое, и я САМ буду решать, что мне из этого беречь, а что уничтожать, что изменять или развивать, а что бездарно просадить…

Кстати, слово суицид не столь красноречиво отражает самостную сущность акта самоубийства. Это слово латинского происхождения и состоит оно из двух корней: sui — себя и caedes — убийство. С одной стороны оно лучше напоминает о сущности этого греха, как греха убийства, о чем многие забывают, думая, что убийство лишь то, что совершается по отношению к другому человеку, когда совершается посягательство на чужую жизнь, а тут-то речь о своей, какое же это убийство?.. Да, убийство. Себя. Но от этого оно не перестает быть убийством во всей его мерзости и безбожности.

И все же концептуальную глубину римское юридизированное сознание словно приносит в жертву описательной ясности, для которой направленность агрессии существеннее мировоззренческого признака. Совершенно зря: когда понятие убийства сочетается с понятием самости, нашему сознанию открываются глубины адовы… В этом акте человек как бы заявляет Богу: «Это — мое! Ты мне не указ, Ты мне — не Бог! Если Ты ничего лучшего не можешь мне дать — Ты не Всеблагий и не Всемогущий, а если не хочешь — Ты не Милосердный! Я не вижу смысла в такой жизни, значит, Ты не Премудрый, она складывается тупо и бездарно, значит Ты — не Промыслитель! В таком случае — я САМ буду решать, что мне с этой жизнью делать!»

Это уже не просто убийство и не только убийство себя. Это именно мятеж против Бога. Осознанный или нет — это, безусловно, не все равно, однако, и в том, и в другом случае — это мятеж сродни тому, который привел к отпадению части ангелов и возникновению зла.

Ну, и в заключение о «жестоком» отношении Церкви к самоубийцам. Христианское погребение предполагает жизнь усопшего по вере. Да, он мог ошибаться, грешить, порой застревать в пороке и даже отрекаться от Бога, но важно, чтобы хоть к итогу своей жизни он какими-то словами, действиями засвидетельствовал о начале возвратного пути в «объятия Отча». А если этого нет? «Ведь чин отпевания предполагает целый ряд вещей, — говорит владыка Антоний Сурожский. — Невозможно просто сказать: „Господи, этот человек согрешил, но он до конца на Тебя уповал и надеялся“, когда он не уповал и не надеялся. Нельзя сказать: „Человек этот согрешил, но вера его никогда не поколебалась“. Ведь нельзя надсмеиваться ни над Богом, ни над усопшим. Значит, есть категория людей, которые в такой чин просто не входят». Это относится ко всем, кто по вере Христовой не жил, кто к ней так до конца жизни и не пришел, или жить — жил, но не по вере завершил жизнь. В частности и даже в сугубой мере это относится к самоубийцам, запрет на церковное поминовение которых имеет еще несколько причин.

Во-первых, это не просто грех, а грех, в котором человек уже не может покаяться (случаи, когда человек умер вследствие нанесенного себе вреда, но успел принести покаяние — не в счет, на него этот запрет не распространяется). Т. е. речь идет о нераскаянном грешнике, причем последнее, что он совершил — убийство, грех страшный, а «в чем застану, в том и сужу». Таковые не подлежат христианскому погребению, независимо от того, против кого они согрешили. Ну, а то, что нынче кого только не отпевают — не аргумент.

Во-вторых, это страшный грех в силу своей богоборческой сущности, о чем было сказано выше. Грех наносит душе страшный вред. Чем больше у человека оснований удержаться от него — тем лучше. Глубоко верующий на этот соблазн не поддастся, а малодушествующим тяжкие посмертные последствия не столь реально осознаются, как последствия хоть духовные, но посюсторонние. Понимание, что, лишив себя жизни земной, он произвольно лишает себя молитвенного ходатайства Церкви; что отчуждаясь от Нее, лишает себя и жизни вечной — это может в какой-то момент отрезвить, удержать. Да что «может»?! Удерживает! И немало людей в состоянии поделиться таким опытом. А если человек большое значение придает заупокойной молитве и при этом знает, что добиться разрешения на церковное поминовение не составит особого труда?.. Тогда соблазн самовольно прекратить невыносимое мучение возрастает в разы. И какую же медвежью услугу оказывают таким несчастным те, кто проявляют мнимое милосердие, отступая от издревле идущей строгости?!.. Можно подумать, что мы добрее Отцов.

В-третьих, любая молитва — это труд, сопряженный с противостоянием «мироправителям тьмы века сего» (Еф. 6; 12). Чем «проблемней» тот, за кого мы молимся, тем на большие искушения мы напрашиваемся; чем сами мы немощнее — тем рискованней молиться за тех, у кого серьезные духовные проблемы, особенно, когда речь идет о людях, ушедших в страшном духовном состоянии. Поэтому даже лично не каждому стоит молиться о упокоении пусть самых родных и близких «самовольно живот свой скончавших». Каждому человеку своих грехов да соблазнов хватает. Не дай Бог напроситься на дополнительные искушения (ведь, принимая на себя такой молитвенный подвиг, он как бы претендует на определенный уровень, вот, в соответствии с мерой претензии и может отхватить искушение)! Со стороны Церкви было бы немилосердно не ограждать своих чад от опасности.

Однако по любви и со смирением иной человек может с благословения взять на себя это дело. Прп. Амвросий Оптинский в одном из писем благословлял поминать брата некой послушницы, но только родственникам и келейно, используя в качестве основы молитву, которую в свое время дал своему ученику оптинский старец Лев, когда тот изливал ему скорбь о своем отце-самоубийце: «Взыщи, Господи, погибшую душу отца моего; аще возможно есть, помилуй! Неизследимы судьбы Твои. Не постави мне во грех сей молитвы моей. Но да будет святая воля Твоя!» При этом старец напомнил своему ученику: «…Бог без сравнения более, чем ты, любил и любит его. Значит, тебе остается предоставить вечную участь родителя твоего благости и милосердию Бога, Который если соблаговолит помиловать, то кто может противиться ему?»

Бог есть любовь, и никто Его любви противостоять не может… кроме возлюбленного им грешника. Одно дело, когда человек в умопомрачении налагает на себя руки, другое — когда он делает это, внутренне рассчитывая на милосердие Божие. Это — лукавство, которое своей сущностью не позволяет Богу «соблаговолить помиловать».

Но человек, вынашивающий в себе суицидальный помысел, иногда может избежать этого страшного зла, если кто-то из окружающих его людей (в т. ч. из тех, кто проживает за стенкой в соседней квартире, или с кем он просто пересекается по дороге в продуктовый магазин) даст ему почувствовать свою нужность, значимость, если просто даст ему выплакаться и, не позволяя увлекаться саможалением, отогреет и приободрит.

Самоубийство — это потрясение для всех, кто лично знал несчастного. Это страшный удар для самых близких, потому что совесть начинает тревожиться: все ли мы сделали, чтобы этого не произошло? Однако иные люди умеют и, укоряя себя, себя же и оправдывать, и терзаясь, утешаться. Поэтому не стоит обольщаться насчет иммунитета к собственной черствости, который, по идее, должен бы формироваться такими потрясениями. Митр. Антоний Сурожский пишет, что «многие самоубийства происходят оттого, что рядом с человеком не оказалось никого, кто бы его утвердил. Никто не сказал: „Твое существование важно для меня, твое существование имеет ценность, потому что без тебя будет пустота, которой заполнить нечем“». Чтобы не быть не только прямыми, но и косвенными виновниками в чьем-то самоубийстве, мало не изводить кого то, не унижать целенаправленно. Надо еще употреблять усилия, чтобы всякому унывающему или отчаивающемуся ненавязчиво дать почувствовать (именно почувствовать!), что он важен и дорог нам сам по себе. И тогда, отогрев с Божией помощью в человеке любовь к жизни, мы поможем ему преодолеть бесовский помысел о смерти как избавительнице.

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Само- или себяубийство? отключены

Что вы скажете человеку на крыше?

Se te queres matar, por que no te queres matar?
(Если ты хочешь убить себя, почему ты не хочешь себя убивать?)
Фернандо Пессоа

Среди кризисов, с которым приходится сталкиваться психологам-профессионалам, самым страшным является влечение к самоубийству. Психологи, социальные работники, психиатры и работники образования часто оказываются совершенно беспомощными перед человеком, грозящим убить себя, так как терапия или консультирование требуют времени для установки личностного контакта и открытого диалога. Такие требования оказываются нереалистичными в ситуации, в которой трагическая развязка может наступить в любую секунду.

Множество случаев самоубийства, с которыми нам приходилось сталкиваться, лишь подчеркивают эту беспомощность с болезненной ясностью. В двух из таких случаев, потенциальные самоубийцы – молодой человек в одном случае и девушка в другом, оба на военной службе – заперлись в помещении с пистолетом, объявив, что собираются покончить с собой. Оба осуществили свое намерение через некоторое время (15 минут и три часа соответственно), в течение которого несколько человек, военных и штатских, тщетно пытались удержать их от этого шага. При нашем позднейшем разговоре с некоторыми из этих людей выяснилось, что у них не было ни малейшего представления о том, что могло бы помочь им установить доверительный контакт с потенциальным самоубийцей в столь отчаянных обстоятельствах. Конечно, они сделали все, что могли, в соответствии со здравым смыслом и интуицией, но безуспешно. Неудивительно, что они ощущают свою неудачу как тяжкое бремя ошибки, которую уже не исправить.

Возможен ли какой-либо специальный текст-рекомендация, который помог бы отговорить самоубийцу от последнего шага в большинстве случаев? Ответ: да.
Такой текст должен базироваться на достижениях клинической психологии, существующих на сегодня, и на исследованиях феномена самоубийства. В то же время, он должен быть достаточно простым и понятным для того, чтобы его можно было использовать в ситуации крайней срочности и эмоционального напряжения. Далее, мы приводим пример такого текста.

Основные принципы

Главное, что нужно уяснить – это существование общих черт в поведении всех самоубийц. Все исследования такого поведения, имеющиеся на сегодня, указывают, по крайней мере, на два состояния, практически универсальных для психики людей, готовых покончить с собой, особенно в ключевой – финальной – фазе.

Во-первых, потенциальный самоубийца чувствует, что находится в изоляции, полностью отрезанным от других людей. Он или она, как правило, ощущают себя по ту сторону от всякой возможной помощи. Таким образом, акт самоубийства вытекает из чувства абсолютного одиночества, брошенности, ненужности. И это чувство, как в заколдованном круге, постоянно усиливается самим самоубийцей: чем крепче его намерение покончить с собой, тем сильнее будет отказ от постороннего вмешательства, который, в свою очередь, усилит чувство изолированности. В представлении самоубийцы, никто не способен измерить глубину его (её) страдания; никто и никогда еще не был так подавлен, оскорблен, предан, не находился в таком отчаянии или ярости. Нет такого человека, который бы мог представить, что с ним (с ней) происходит. Хуже того, самоубийца уверен, что попытка его остановить приведет лишь к продолжению страдания. Продолжать жить для него значит продолжать страдать. Именно поэтому человеку, который действительно хочет помочь, лучше всего держаться на расстоянии вытянутой руки. В таком случае самоубийца остается один, и в то же время рядом с кем-то, кто способен его понять.

Во-вторых, потенциальный самоубийца радикальнейшим образом сужает свое восприятие мира. По мере того как он сам приближает свой конец, самоубийца ограничивает свою восприимчивость к внешнему влиянию до полной анестезии. Для человека, чей палец зажат в тисках, весь мир стремительно сужается до пальца и тисков. Есть только зажатый палец и тиски, и больше ничего. Точно так же для самоубийцы существует только его боль и причина, приведшая к ней. Все остальное не имеет значения.

Описанными состояниями, конечно же, не исчерпывается бесконечное число факторов, ведущих к роковому шагу в каждом отдельном случае. Тем не менее, мы можем утверждать, что чувство изоляции и сужение перспективы являются наиболее характерными элементами в описании феномена самоубийства. Исходя из этих двух важнейших характеристик, мы можем построить примерное руководство. Оно будет базироваться на двух основных отношениях, дополняющих друг друга.

1.Отношение участия. Спасатель (так мы далее будем называть человека, совершающего попытку отговорить самоубийцу от осуществления своего намерения) должен объявить, что готов полностью встать на место самоубийцы, в полной мере сопереживать его боли и его положению в целом. Такое отношение – единственное, что может быть правильным ответом на чувство изоляции. Отношение участия противостоит отношению конфронтации, когда «спасатель» пытается убедить самоубийцу, что его намерение неправильно и неприемлемо. Как мы увидим далее, такое убеждение необходимо, но если подход спасателя состоит только в нем, он обречен на провал. Прежде всего, спасателю нужно встать на сторону спасаемого, чтобы хотя бы в самой малой степени ослабить его чувство изоляции. Для этого он должен проявить полное участие, вплоть до готовности принять точку зрения самоубийцы, что смерть – единственный выход из положения. Только так мы сможем надеяться, что самоубийца вообще будет слушать что-либо из того, что спасатель намерен сказать.

2. Отношение побуждения. После того как спасатель достиг правильного отношения к спасаемому – то есть отношения полного участия – приходит момент озвучить, четко и ясно, доводы против самоубийства. Самое время напомнить потенциальному самоубийце о вещах, к которым он (она) слеп из-за своей временной невосприимчивости к чему-либо, кроме собственной боли. Рассказать о страданиях, которые он доставит своим шагом любящим его людям; о доступных ему других, кроме смерти, способах справиться с проблемой, о другой возможности уменьшить страдания; и о том, что решение о самоубийстве чаще всего основано на заблуждении.

В то время как отношение участия противопоставляется испытываемому самоубийцей чувству изоляции, отношение побуждения призвано расширить его поле зрения. К сожалению, большинство так называемых спасателей ограничиваются простым объявлением понимания и сочувствия и не пытаются донести до сознания самоубийцы какую-либо альтернативу его намерению.

Оба отношения – участие и побуждение – находятся в диалектической связи друг с другом: чем полнее участие одного человека в проблеме другого, тем более он способен к побуждению последнего, и наоборот. Так, поставив себя на сторону потенциального самоубийцы и выразив ему свою готовность к пониманию, мы получаем в ответ его внимание к нашим анти-суицидальным посланиям. Напротив, осмеливаясь поколебать его решимость, мы тем самым демонстрируем, что наша поддержка – не просто глупое поддакивание, но гораздо более значимое одобрение кого-то, кто так же, как и спасаемый, имеет мужество находиться в оппозиции.

Факты в пользу текста для предотвращения самоубийства

Насколько нам известно, в профессиональной литературе не встречается текста, на который желающие помочь люди могли бы ориентироваться в своем обращении к потенциальному самоубийце. Кто-то, возможно, захочет оправдать такой факт тем, что каждый суицидальный случай уникален, и ни один текст не может быть универсально значимым. Такая точка зрения несостоятельна. Прежде всего, базовый анти-суицидальный текст мог бы облегчить создание индивидуальных версий применительно к каждому отдельному случаю. Похожий процесс наблюдается, например, при лечении с помощью гипноза, где базовые тексты сильно помогают практику в формировании подхода к пациенту. Однажды созданные и доведенные до совершенства, эти тексты никогда не повторяются в точности, но помогают врачу достичь большей гибкости в отношении пациента, вырабатывая новые подходы на старой основе или же приспосабливая существующие к его особым нуждам. Следовательно, базовый анти-суицидальный текст так же мог бы быть полезным во множестве разных случаев. Затем, известно, что ситуации крайнего стресса вызывают сходные реакции. Было отмечено, что люди обычно реагируют крайне разнообразно на прикосновение пушинки, но крайне однообразно, когда прикасаются к раскаленному утюгу. То же относится и к душевному страданию: несмотря на индивидуальные различия, суицидальный кризис способствует сильному сходству между самоубийцами. Это сходство хорошо видно на примере чувства изоляции и суженной перспективы, характерного практически для всех самоубийц. Этот факт уже сам по себе делает вполне возможной формулировку единого базового текста, с которым можно было бы обращаться к человеку, находящемуся на грани.

Другое возражение коренится в отвращении многих профессиональных психологов к уговорам. Отказ от каких-либо авторитетных суждений часто является основной характеристикой подлинно врачебного подхода. Такая позиция, тем не менее, совершенно очевидно неприменима в отношении к человеку, склонному к самоубийству. Большинство людей (и мы в их числе) чувствуют себя не только вправе, но и обязанными пресечь попытку самоубийства, не только словесно, но, если необходимо, и физически. Во многих странах человек, имевший возможность предотвратить смерть и не сделавший этого, несет уголовную ответственность. Такой кризис, когда человек находится в состоянии выбора между жизнью и смертью, дает моральное и профессиональное право использовать самые сильные и самые убедительные аргументы.

В соответствии с этими причинами, мы создали следующий текст для предотвращения самоубийства. Собственно текст печатается курсивом, сопровождающие его комментарии – обычным шрифтом. Текст разделен на две части: первая выражает отношение участия, вторая – отношение побуждения. Мы представляем этот текст как образец, открытый для возможных комментариев, предложений и поправок, а также как основу для индивидуальных версий. Таким образом, каждый абзац текста может рассматриваться как предложение, которое читатель может принять или отвергнуть. Так же можно адаптировать словесный состав текста к уровню воспринимающего. Наш воображаемый адресат – юный израильский поэт, оттого наш текст, возможно, слишком изыскан. Текст должен быть как можно более простым для восприятия.

Мы уверены, что внимательное знакомство с текстом даст будущим спасателям возможность установить контакт с различными типами людей, испытывающих крайний душевный кризис, в том числе с теми, которые отказываются говорить или, наоборот, постоянно перебивают собеседника. В случае с молчуном предлагаемый нами текст может дать спасателю возможность говорить до тех пор, пока он не получит от своего «собеседника» хоть какой-то явный ответ. В случае если потенциальный самоубийца постоянно перебивает, базовый текст может служить для спасателя путеводной нитью, так, чтобы его обращение сохраняло целостность, не превращаясь в бессмысленные фрагменты. В сущности, все рекомендации для будущих спасателей обычно рассчитаны на постоянное взаимодействие, все они основаны на допущении, что любое вмешательство или ответ спасателя имеют смысл только в том случае, если учитывают реакцию или требование потенциального самоубийцы. Как бы там ни было, большинство людей, находящихся в состоянии выбора между жизнью и смертью, сохраняют молчание либо отвечают односложно. Нижеследующий текст мог бы помочь установить связь в таких случаях.

A.

Привет. Меня зовут так-то и так-то. А тебя?

Те несколько вопросов, которые мы включили в текст, не являются необходимыми. Каждый случай подсказывает свои вопросы, которые следует задать. Но задавать их нужно для того, чтобы выйти на диалог, хотя бы самый скупой. Важность имени нельзя переоценить. Обращение к человеку по имени может содействовать скорейшему преодолению отчужденности.
Мы выбрали имя Рон в память об израильском поэте Роне Адлере, который покончил с собой в 1976 году в возрасте 19 лет.

Привет, Рон. Я здесь, чтобы поговорить с тобой. Я надеюсь, что смогу говорить за ту часть тебя, которая все еще хочет жить.
В любом суде, даже в тоталитарном государстве, каждый человек имеет право на защиту. Поэтому, раз ты сам назначил себя обвинителем, судьей и палачом в одном лице, я прошу слова как твой защитник.

До тех пор, пока человек не положил конец своей жизни, мы допускаем, что в нем сохраняется желание жить. Стихи Фернандо Пессоа, которые мы вынесли в эпиграф этой статьи, очень точно иллюстрируют это. Некто Шнейдман (1985) также писал о метафорическом «конгрессе», который «держит совет» в душе самоубийцы. Этот факт оставляет надежду на то, что жизнь на этом «совете» может взять верх, даже если от ее имени выступает лишь еле слышный «внутренний голос». Орбах и другие (1991) детально продемонстрировали смятение, царящее в душе самоубийцы даже на крайней стадии, когда влечение к смерти сопровождается сильнейшим страхом. Поэтому цель спасателя не столько в том, чтобы стрелка на весах жизни и смерти полностью склонилась в сторону жизни, сколько в том, чтобы лишь подтолкнуть ее в нужном направлении, избегая при этом грубых и самонадеянных действий.

Прежде всего, поверь, что я понимаю, как мало осталось у тебя терпения. Боль, которую ты испытываешь, ужасна. Я полностью признаю, что твое страдание безмерно и ситуация кажется абсолютно невыносимой. Это страдание, которое нельзя преодолеть, от него нельзя просто отстраниться или забыть. Это мучение должно быть прекращено. Я думаю, что ты чувствуешь себя не в силах и дальше бороться против всего, что слишком сильно превосходит тебя, против всех неудач и жестокости жизни.
Я признаю твою боль. Я принимаю твое чувство беспомощности. Я понимаю, что ты чувствуешь себя в тупике. Каждый человек может однажды дойти до точки, в которой он воскликнет: «Вот то, что я не в состоянии вытерпеть». Думаю, что ты сейчас именно в этой точке.
Но даже в таком случае я постараюсь показать тебе дугой взгляд на вещи. Я считаю, что другому мнению тоже можно дать слово.

Ты можешь спросить себя, кто это тут такой умный, что думает, будто сможет меня убедить? Может быть, в твоих глазах я лишь человек, которому платят за то, чтобы удержать тебя от самоубийства любым способом. Но я прошу тебя: пожалуйста, поверь, что здесь и сейчас, в тот момент, когда я говорю с тобой, я не психолог, не полицейский и не социальный работник. В этот момент я просто человек, и я боюсь того, что ты собираешься сделать.

Крайность ситуации требует от спасателя готовности говорить открыто. Человек, дошедший до последней черты, обладает повышенной чувствительностью к фальши. Поэтому честное раскрытие всех возможных чувств, которая это ситуация может вызвать, — например, искреннего страха, что акт самоубийства может свершиться в любой момент, — может помочь в установлении доверительного контакта.

Прежде всего, я хочу, чтобы ты знал: я не против самоубийства в принципе. Я не считаю его ошибкой или грехом. Существуют ситуации, в которых действительно кажется, что лучше умереть, чем продолжать страдать, и я готов подтвердить право человека выбрать смерть в такой ситуации. Я буду уважать такое решение. Если после того, как ты выслушаешь меня, ты решишь, что в твоем случае не осталось ни малейшей надежды, и нет ни одной причины, по которой стоило бы продолжать жить, я больше не буду тебя трогать.

Такая позиция, будучи выраженной (конечно, только в том случае, если спасатель готов под ней подписаться), может способствовать тому, что послание будет принято. Говоря таким образом, спасатель пытается показать, что выбор в пользу жизни может быть добровольным решением самого самоубийцы, независимо от каких-либо принципов. Невозможно поверить в то, что абстрактные доводы о ценности жизни смогут как-то подействовать на человека, уже дошедшего до готовности убить себя.
Уважение, выказываемое к свободе самоубийцы в отношении самого себя, очень важно. Ведь во многих случаях решение убить себя – это последняя отчаянная попытка человека распорядиться своей жизнью, после того как он потерял контроль над ней. Поэтому очень важно дать потенциальному самоубийце почувствовать, что он или она имеет хоть какую-то реальную власть над тем, что осталось от его (её) жизни.

Насколько я вижу, Рон, для тебя остался только один способ покончить с кошмаром, который с тобой происходит: прекратить все чувства, мысли и желания. Для тебя ситуация не просто ужасна, — тебе кажется, что она будет ухудшаться. То, что ты испытываешь сейчас, может тебе представляться лишь первым шагом на пути к еще большему страданию. Поэтому, возможно, ты говоришь себе: «Я должен положить конец этой жизни прямо сейчас! Если мне не хватит мужества это сделать, я буду вынужден страдать без конца. Мне придется все начинать с нуля. У меня просто нет больше сил для этого». Может быть, ты чувствуешь себя совершенно одиноким перед своей проблемой, и нет во всем мире того, кто мог бы тебе помочь. В этом одиночестве все, что ты видишь, — это твоя боль. Всякое возможное решение тонет во мраке, и смерть кажется единственным выходом.

Читатель может подумать, что такие слова скорее усилят тягу к самоубийству, чем ослабят ее. Мы думаем, вряд ли. Произнося возможные мысли самоубийцы вслух, мы ставим себя на его место. Доверие к нам от этого вырастет, так как отчаявшийся человек увидит, что мы не склонны что-либо приукрашивать. Это дает нам надежду на то, что потенциальный самоубийца будет готов нас выслушать.

Ты, может быть, удивляешься, почему я говорю все это. Ты думаешь: «Неужели ЭТИМ он хочет мне помочь?»
Конечно же, нет. Я понимаю, что ты хочешь умереть, но я допускаю, что какая-то часть тебя еще хочет жить. И я хочу дать голос этой твоей части.
Все, что я хочу сказать – это то, что я знаю кое-что об отчаянии. Ты не был бы здесь, если бы просто не хотел видеть возможных решений из-за лени или упрямства. Я уверен, что если бы ты увидел какой-то другой выход из сложившейся ситуации, хотя бы намек на выход – ты не захотел бы умирать. Поэтому я уважаю твои чувства и твое намерение. Я знаю: если бы ты мог, ты поступил бы иначе.

Самоуважение самоубийцы, как правило, сильно понижено. В таком случае, как выразить свое уважение и понимание так, чтобы потенциальный самоубийца принял его? Единственный способ – это уважать его логику.

Далее мы обращаемся к мотиву самоубийства, из чего следует, что нам необходимо хоть что-то о нем знать – из внешних источников, из прежнего знакомства с потенциальным самоубийцей или непосредственно из его ответов. В нашем примере причина, приведшая к намерению покончить с собой – провал в колледже. Естественно, в каждом отдельном случае необходимо знать подлинный мотив.

Я вижу, что после того, как ты провалился в колледже, жизнь для тебя потеряла смысл. Видимо, успешная учеба в колледже была очень важна для тебя, она была твоим главным стимулом и играла большую роль в твоей самооценке. Успех в колледже был для тебя не просто возможностью получить образование. Для тебя это было вопросом самоуважения. Теперь, когда ты провалился, ты – на дне. Ты чувствуешь, что ни на что не способен, что потерял лицо и никогда уже не сможешь посмотреть на себя в зеркало.

Отношение участия означает, что мы принимаем те разбитые ценности, за которые самоубийца готов отдать жизнь. Если, например, к самоубийству ведет неразделенная любовь, нам следует в полной мере показать свое сочувствие, приняв значимость романтической любви.

Может быть, ты считаешь, что без тебя мир станет лучше. Люди в твоем состоянии часто думают, что с их смертью мир испытает облегчение.

Озвучивая крайне негативное отношение потенциального самоубийцы к самому себе, мы преследуем две цели: а) поднять уровень доверия к спасателю, который осмеливается говорить о вещах так, как есть на самом деле, а именно – что хуже некуда; б) позволить потенциальному самоубийце взглянуть со стороны на собственное отношение к себе, чтобы дать надежду на какую-то перспективу.

Может быть, все наоборот: ты так взбешен, что чувствуешь себя вправе заставить других отвечать за твою смерть. Ты чувствуешь, что тобою пренебрегли, тебя предали или использовали. И ты считаешь правильным указать людям на того, кто так поступил с тобой, и насколько плохо он отнесся к тебе.
А может, тебе просто все равно. Другие люди кажутся настолько далекими от тебя, о них трудно даже подумать. Пусть сами разбираются в своих чувствах. Все бледнеет в сравнении с твоей болью. Ничто не имеет значения. Единственное, что ты чувствуешь сейчас – это ясный голос внутри тебя, который подсказывает тебе прекратить боль, не медля.
Признаюсь, говоря за твои чувства, я сам начинаю ощущать твое отчаяние, твое унижение и беспомощность. Я становлюсь унылым и подавленным.

Здесь мы достигли высшей точки нашего обращения: спасатель полностью соединяется с самоубийцей в его отчаянии. В этом отношение участия находит свое логическое завершение.

B.

И все же, Рон…

Мы надеемся, что все вышесказанное дало спасателю право на переход к побуждению. Слова «и все же» — знак этого перехода. Далее мы увидим, однако, что, побуждая самоубийцу к отказу от своего намерения, спасатель должен стараться не только удержать, но и усилить то чувство близости к спасаемому, которое было достигнуто.

.. я буду пытаться убедить тебя не совершать самоубийство. Я попытаюсь сделать это от лица той части тебя, которая хочет жить.
Прежде всего, обещаю тебе, что после того, как все кончится, я останусь с тобой, если ты этого захочешь, и постараюсь помочь тебе найти правильное решение. Я ничего не гарантирую, но я обещаю тебе постараться и поддержать тебя. Я буду стараться помочь не только словами, но и делом, насколько смогу. Я обещаю тебе, что после того, как ты спустишься с крыши (выйдешь из ванной, из подвала и т.д.), я не оставлю тебя. Я буду помогать тебе вернуться к жизни. Я осознаю, что связываю себя моральным обязательством перед тобой.

Каждый спасатель, конечно, должен сначала соизмерить вес такого обязательства со своими силами. Если спасатель не чувствует себя в состоянии или не хочет выдержать его, то лучше обойтись более легким обязательством.

Может быть, твое отчаяние, подавленность или гнев так сильны, что ты не можешь заставить себя кого-то слушать, даже если этот кто-то говорит разумные вещи. В таком случае я хочу предложить тебе более скорую помощь. Тебе необходимо мгновенное облегчение – что ж, если хочешь, я помогу тебе получить лечение, которое облегчит твое состояние. Врачи часто колеблются в оказании такой помощи, потому что не всегда уверены, в самом ли деле она необходима. У меня нет никаких сомнений в том, что ты не должен больше страдать. Ты получишь помощь – если захочешь – до того времени, когда для твоей проблемы найдется настоящее решение.

Главный соблазн смерти – мгновенное облегчение. Психиатрическое лечение, весьма оправданное в таких обстоятельствах, также его дает. Сделав такое предложение, мы отнимем у мысли о смерти большую часть ее привлекательности.

Ты так долго слушал меня, и я благодарен тебе за это. Вполне возможно, что ты согласился слушать, потому что кое в чем я был прав. Поэтому я попрошу еще немного потерпеть меня и дать мне возможность говорить как твоему защитнику против смерти. Смерть хочет перевести тебя на свою сторону, ну а я попытаюсь убедить тебя остаться здесь.

Изображение смерти как внешнего врага, который хочет заманить самоубийцу в ловушку (Уайт и Энстон, 1990), позволят спасателю продолжать продвигаться к цели, не переставая при этом относиться к спасаемому с участием. Участие теперь выражается в том, что спасатель отождествляет себя с волей к жизни, существующей в душе потенциального самоубийцы, а смерть представляется искусителем и врагом.

Самое ужасное, что мысль о смерти может с тобой сделать – это заставить весь мир казаться таким далеким, что все на свете теряет значение. Твоим страданием смерть заставляет тебя чувствовать так, будто все другие исчезли. Не только друзья перестали существовать для тебя. Твои дети, твои близкие и родители (если это возможно, их лучше всего назвать по именам) — все пропали, стерлись из твоей памяти. Кажется, что бесконечное расстояние отделяет тебя от всего и от всех, кто мог бы что-то для тебя значить.

Теперь мы обращаемся к испытываемому самоубийцей чувству изоляции.

Я думаю, тебе известны ситуации, в которых возникает подобная иллюзия. Ты знаешь, что происходит, к примеру, с человеком, испытывающим жуткую зубную боль. Ничто не имеет значения, ничто не ценно, единственная важная вещь на свете – сделать так, чтобы зуб перестал болеть. Или морская болезнь. Люди, которых мучает морская болезнь, часто говорят: «О, дайте мне умереть! Я больше не могу!» Для них существует только их тошнота. Их тошнит – и все. Сама мысль о том, что кто-то может хотеть есть, кажется им абсурдом. И все же, человек с зубной болью знает, что зуб не будет болеть вечно. И человек с морской болезнью знает, что тошнота пройдет, и он сможет спокойно жить дальше, есть и хорошо себя чувствовать. Никто не кончает с собой из-за тошноты или зубной боли.
Тебе кажется абсурдным сравнение твоего страдания с зубной болью или морской болезнью. Такое сравнение кажется тебе смешным, потому что, какой бы страшной ни была боль или тошнота, всякий знает, что через некоторое время мучения кончатся, тебе же твоя боль кажется бесконечной. Однако, вполне возможно, что она тоже пройдет. В таком случае, если твое страдание временно, твое решение убить себя – это ошибка. Возможно, ты просто глупо даешь смерти провести тебя. Представь на минутку, что произойдет, если, уже после смерти, ты сможешь вспомнить, из-за чего захотел умереть? Представь, что ты мертв и смотришь со стороны на свою смерть и на те возможности, которые у тебя были и, может быть, ждали тебя в следующую минуту, если бы ты был жив. Что бы ты подумал? Вполне возможно, что ты бы понял, что попался как дурак, что поддался иллюзии! Могло бы оказаться, что ты убил себя напрасно! Может быть, ты оглянулся бы на свою смерть и сказал: «Если бы я подождал еще чуть-чуть, я увидел бы первый признак надежды! Как глупо было не подождать, как слеп я был! Неужели из-за ЭТОГО я убил себя?!»

Рон, тебе сейчас девятнадцать.

Если спасатель не знает, сколько лет спасаемому, то это хороший момент, чтобы спросить. Если потенциальный самоубийца юн, то, указав ему на его возраст, мы даем ему возможность взглянуть на свое страдание в перспективе.

Убивая 19-летнего Рона, ты убиваешь и 20-ти, и 30-летнего, и 40-летнего Рона. Ты собираешься убить Рона, который мог бы стать отцом и дедом. Имеешь ли ты право решать за того Рона, за старшего и более мудрого, чем ты сейчас? Можешь ли ты сделать выбор за Рона, которым ты мог бы стать, но которому ты отказываешь в праве на жизнь?

Здесь спасатель впервые выражает возмущение абсурдностью самоубийства. Только после того, как спасатель выразил в полной мере свое сочувствие, эти слова могут быть восприняты самоубийцей, как искренняя забота.

Многие люди попались в ловушку, так и оставив удачу ждать их за углом. В то же время, многие из тех, кого ты видишь вокруг, живущие себе как ни в чем ни бывало, прошли через мысли о самоубийстве и преодолели их. Большинство людей не любят об этом говорить. Но я могу рассказать тебе о многих из них, в том числе и известных, которые в юности не только думали о самоубийстве, но и пытались его совершить. Судьба распорядилась иначе, и они выжили. А через некоторое время они поняли, что их решение было ошибкой. Потому что в их жизни скоро началась белая полоса.
С некоторыми из этих людей ты сам можешь поговорить, если захочешь. О некоторых ты слышал. Например… (следует список известных людей, которые поведали публике о своих суицидальных кризисах). Они, возможно, страдали не меньше, чем ты. К счастью, они остались живы, и благодарят судьбу за это.
Хочу сказать тебе, Рон, что и у меня были подобные мысли. Вот почему я верю – надеюсь, ты тоже – что мы сейчас по-настоящему близки. Я находился в таком положении, что всерьез думал покончить с собой, и, если бы не помощь, которую я тогда получил, не быть бы мне сейчас здесь. Когда я оглядываюсь на тот страшный день и думаю, что действительно мог положить конец своей жизни, я вздрагиваю. В такие моменты я вижу себя со стороны, как будто тогда я убил себя, и понимаю, насколько это было неправильно.

Конечно, каждый спасатель должен сначала подумать, будет ли такое признание к месту. В этом примере мы решили поделиться с потенциальным самоубийцей подлинным опытом своей юности. Такое самораскрытие, если оно искренне, может помочь спасателю поддержать взаимопонимание, продолжая побуждать самоубийцу изменить свое решение.

Вскоре после того, как кризис миновал, я хорошенько обдумал свое решение умереть и понял, что, осуществив его, я поступил бы слишком расточительно. Мое жалкое положение не продлилось долго. Я вернулся к жизни и к радости, моя жизнь снова стала полной, и остается такой по сей день.
Теперь, Рон, я хочу поговорить с тобой о том, о чем тебе лучше бы не пришлось узнать. Я хочу поговорить о том, что может случиться с людьми, которым ты дорог: с твоими родителями, братьями, сестрами, детьми, друзьями – со всеми теми, кого ты любишь, и кто любит тебя.(Спасатель должен здесь постараться использовать все, что он знает, или спросить у самоубийцы о его друзьях и родственниках). Кризис кризисом, провал провалом, но для этих людей твое самоубийство будет началом кошмара. Например, для родителей. Мы знаем о людях, которые потеряли своих детей. Многие родители так и не смогли перенести гибели ребенка. Тем более, если его смерть стала результатом самоубийства. Для человека, потерявшего ребенка, воспоминания превращают жизнь в ад до последнего дня. Ты, может быть, слышал, как родители восклицают: «Почему я не умер вместо него!» Если ты убьешь себя, эти ужасные слова будут произнесены твоими родителями.

Спасатель пытается расширить поле зрения самоубийцы, сделать его восприимчивым к чужому страданию. Не нужно бояться представить это страдание так ярко, как только возможно.

И твои родители — не единственные, кто будет страдать. Особенно страшно самоубийство родного человека сказывается на детях. Дети, чей родитель или близкий родственник покончил с собой, всю жизнь продолжают спрашивать: «За что он(а) сделал(а) это со мной? Он(а) сломал(а) мне жизнь!»
Возможно, ты зол на некоторых из этих людей и хочешь наказать их. Но скажи мне честно, неужели ты и вправду думаешь, что они заслуживают такого наказания? Неужели хоть один человек заслуживает того, чтобы испытывать боль утраты каждую минуту каждого дня каждого месяца каждого года своей жизни? Это приговор на всю жизнь, это хуже, чем смертная казнь! Это самое ужасное наказание, какое только можно придумать. Даже если бы ты был самым мстительным человеком на свете, я уверен, — увидев, к чему ты хочешь приговорить своих родных, ты сам бы подумал, что даже месяц такой жизни – это слишком. Не говоря уже о тех из них, кто ни в чем не виноват! Ведь есть люди, которым ты дорог, и которые не сделали тебе ничего плохого. Я привел бы их сюда, если бы мог, чтобы они говорили с тобой и умоляли тебя жить. У тебя есть дети? Братья? Сестры? Близкий друг? Бабушка с дедушкой? Может быть, они просто не умели признаться в любви, не говорили тебе, насколько они любят тебя, так что ты даже не знаешь, насколько им дорог. Они имеют право обращаться к тебе сейчас, но ты лишаешь их этого права. Тогда, раз их здесь нет, я говорю от их имени. Я прошу тебя – я требую — подумай о них!

Некоторые профессионалы придерживаются мнения, что упоминание о близких родственниках, особенно о родителях, может быть ошибкой, потому что намерение совершить самоубийство может быть в большой степени мотивировано негативными чувствами по отношению к этим людям, будь то осознанно или неосознанно. Мы думаем, что эти чувства будут менее опасны, если их выпустить на волю, чем если они останутся скрытыми. Затронув негативные чувства, спасатель получает шанс на то, что будут упомянуты и те люди, по отношению к которым самоубийца питает чувства позитивные. Например, если самоубийца хочет наказать свою мать, то чем виноваты его отец, дед, брат, сестра, друг или подруга, сын или дочь? Трудно поверить, что его желанием покончить с собой движет всепоглощающая жажда мести. Предсмертные записки доказывают обратное: большинству самоубийц небезразлично, что произойдет в окружающими, поэтому они стараются снять с них ответственность за свою смерть.

Ты, наверное, знаешь, как ведут себя родители солдата, погибшего на войне или в результате несчастного случая. Они не переставая спрашивают, как это произошло. Долго ли он мучился? Можно ли было его спасти? Твои родители и члены твоей семьи будут вести себя так же. Они придут ко мне и к другим, кто был рядом, и будут спрашивать, снова и снова, что ты говорил, как ты себя чувствовал, страдал ли ты. И никакой ответ их не успокоит, не облегчит их боль. Поэтому я прошу тебя, представь, что они здесь, рядом со мной, и что они говорят с тобой и умоляют тебя о жизни — о твоей и об их собственной.
Если ты сам терял дорогого тебе человека, ты понимаешь, что все, что я говорю – правда. Тебе знакома эта боль, и ты знаешь, что своей смертью ты расширишь страшный круг утраты, оставив после себя проклятие, которое может втянуть в этот круг новых людей. Знаешь ли ты, что люди, которые любят тебя, могут сами подойти к самоубийству из-за твоего поступка? Хорошо известно, что дети и близкие родственники самоубийц больше других рискуют сами совершить самоубийство. Такое наследство ты хочешь оставить после себя?
Я снова прошу тебя послушать меня, как если бы я был на твоем месте и мы оба, ты и я, спорили со смертью. Смерть хочет завладеть тобой. Смерть лжет и манипулирует тобой. Смерть старается скрыть множество вещей от твоего разума. Смерть ослепляет и оглушает тебя, чтобы ты не мог слышать того, что я говорю тебе. Смерть прячет от твоего сознания ужасные последствия твоего поступка, которые скажутся на твоих родных. Смерть старается лишить тебя шансов на лучшую жизнь. Вот почему так важно, чтобы у тебя был защитник. Я стою на твоей стороне против смерти, как твой союзник. И я хочу быть твоим союзником на пути к жизни. Мы вместе обдумаем все, и я постараюсь помочь тебе найти выход.

На следующем абзаце обращение может быть завершено. Спасатель должен говорить до тех пор, пока не почувствует, что напряжение, поддерживающее намерение самоубийцы, спадает. Если этого не происходит, лучше продолжать говорить до тех пор, пока не появится хоть какой-то положительный признак, или не подоспеет бригада скорой помощи.

Еще немного. У тебя кризис, ты в отчаянии. Но я осмелюсь сказать, что кое-чем этот опыт сможет послужить тебе в будущем. Я уверен, что, когда все пройдет, ты почувствуешь себя другим человеком – более сильным, более опытным и более мудрым. Ты побывал в ужасном месте, где бывали немногие, и это немало. Тот, кто проходит через ад, становится сильнее. Ты можешь почувствовать, что получил больше, чем просто знание, что ты остался в живых. Те известные люди, о которых я говорил тебе, те, что пытались покончить с собой, говорили, что кризис, который они пережили, сделал их сильнее, и про себя я могу сказать то же самое. Я думаю, что для тебя тоже ничто не останется прежним, все изменится, потому что ты был в аду и вернулся. Возможно, сейчас ты не видишь для себя такой возможности, но она есть. Опыт, через который ты проходишь, потрясает всего тебя до самого основания. Для многих людей это стало поворотным пунктом в их жизни. Этот опыт не идет ни в какое сравнение с большей частью жизненных трудностей, они покажутся тебе мелкими и смешными. Я не говорю, что ты почувствуешь это мгновенно. На это потребуется время. И все же я думаю, что все худшее уже позади. Я останусь с тобой в ближайшее время, и ты сможешь общаться со мной в ближайшие дни и недели. Ты позволил мне быть с тобой в самый тяжелый момент. Это накладывает обязательства. Я хочу быть с тобой, когда ты вернешься.

Заключение

Данный текст, насколько мы знаем, является первым в своем роде в профессиональной литературе. Это извиняет его слабости. Мы представляем его как основу для дальнейшей разработки. Одной из его сильных сторон, на наш взгляд, является то, что он достаточно прост, чтобы быть понятным даже для самого запутавшегося или озлобленного самоубийцы. Кто-то может счесть его упрощенным или сентиментальным. Мы надеемся, что для человека на крыше он не будет звучать таким образом.

Этот текст может принести пользу не только в устах спасателя. Мы предлагаем распространить его в школах, военных частях, в общественных центрах, везде, где существует повышенный риск самоубийства. Известно, что люди, обдумывающие самоубийство, жадно ищут любую информацию. К сожалению, в Интернете существуют сайты, призывающие к самоубийству. Надеемся, что в Сети найдется место и для текста, цель которого – предупредить этот крайний шаг.

Мы также призываем читателей обратиться к своему опыту и воображению, которые могли бы помочь в создании лучших текстов. Профессиональные психологи и люди в добровольных обществах помощи при суицидальных кризисах располагают большими знаниями на эту тему. Мы надеемся, что эта статья поможет общими усилиями придать большую целостность этому информационному богатству.

———————————————
Источник: Хаим Омер, Авшалом Элитцур, Израэль Орбах (Haim Omer; Avshalom C Elitzur; Israel Orbach): «Самоубийcтво и жизнь: Угрожающее поведение».

Нью-Йорк, 2001.

———————————————

Перевод Александры Головачевой для сайта mysuicid.ru

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Что вы скажете человеку на крыше? отключены

Если мы не успели попросить прощения…

Митрополит Антоний Сурожский

Источник: Жизнь. Болезнь. Смерть

Это очень важно, потому что накладывает отпечаток на наше отношение к смерти вообще. Смерть может стать вызовом, позволяющим нам вырастать в полную нашу меру, в постоянном стремлении быть всем тем, чем мы можем быть, – без всякой надежды стать лучшими позднее, если мы не стараемся сегодня поступить, как должно.

Опять-таки Достоевский, рассуждая в “Братьях Карамазовых” об аде, говорит, что ад можно выразить двумя словами: “Слишком поздно!” Только память о смерти может позволить нам жить так, чтобы никогда не сталкиваться с этим страшным словом, ужасающей очевидностью: слишком поздно.

Поздно произнести слова, которые можно было сказать, поздно сделать движение, которое могло выразить наши отношения. Это не означает, что нельзя вообще больше ничего сделать, но сделано оно будет уже иначе, дорогой ценой, ценой большей душевной муки.

Я хотел бы проиллюстрировать свои слова, пояснить их примером.

Некоторое время назад пришел ко мне человек восьмидесяти с лишним лет. Он искал совета, потому что не мог больше выносить ту муку, в какой жил лет шестьдесят. Во время гражданской войны в России он убил любимую девушку. Они горячо любили друг друга и собирались пожениться, но во время перестрелки она внезапно высунулась, и он нечаянно застрелил ее. И шестьдесят лет он не мог найти покоя.

Он не только оборвал жизнь, которая была бесконечно ему дорога, он оборвал жизнь, которая расцветала и была бесконечно дорога для любимой им девушки. Он сказал мне, что молился, просил прощения у Господа, ходил на исповедь, каялся, получал разрешительную молитву и причащался, – делал все, что подсказывало воображение ему и тем, к кому он обращался, но так и не обрел покоя.

Охваченный горячим состраданием и сочувствием, я сказал ему: “Вы обращались ко Христу, Которого вы не убивали, к священникам, которым вы не нанесли вреда. Почему вы никогда не подумали обратиться к девушке, которую вы убили?” Он изумился. Разве не Бог дает прощение? Ведь только Он один и может прощать грехи людей на земле… Разумеется, это так. Но я сказал ему, что если девушка, которую он убил, простит его, если она заступится за него, то даже Бог не может пройти мимо ее прощения.

Я предложил ему сесть после вечерних молитв и рассказать этой девушке о шестидесяти годах душевных страданий, об опустошенном сердце, о пережитой им муке, попросить ее прощения, а затем попросить также заступиться за него и испросить у Господа покоя его сердцу, если она простила.

Он так сделал, и покой пришел… То, что не было совершено на земле, может быть исполнено. То, что не было завершено на земле, может быть исцелено позднее, но ценой, возможно, многолетнего страдания и угрызений совести, слез и томления.

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Если мы не успели попросить прощения… отключены

Суицид: мифы и факты

МИФ:   «Те, кто говорят о самоубийстве, редко совершают его».
ФАКТ:   90% суицидентов перед совершением самоубийства приводят важные словесные доказательства своих намерений; 40% — обращаются к специалистам. Т.е. почти каждому суициду предшествует предупреждение или другие сигналы о готовности к поступку. Когда кто-то говорит о совершении самоубийства, речь скорее всего идет о предупреждении, — или же это «крик о помощи».

МИФ:   «Если человек говорит о самоубийстве, он пытается привлечь к себе внимание».
ФАКТ:   Человек, говорящий о суициде, испытывает психическую боль и хочет поставить в известность о ней значимых для него людей.

МИФ:   «Покушающиеся на самоубийство желают умереть».
ФАКТ:   Подавляющее большинство суицидентов хотят не смерти, а избавления от психической боли.

МИФ:   «Самоубийства и суицидальные попытки — явления одного порядка».
ФАКТ:   Суицидальная попытка представляет собой крик о помощи в невыносимой ситуации, а не самоубийство, не удавшееся по каким-то причинам.

МИФ:   «Тенденция к суициду наследуется».
ФАКТ:   Не существует достоверных данных о генетической предрасположенности к самоубийству. Тем не менее суицид в семье может быть деструктивной моделью для подражательного поведения.

МИФ:   «Ничего бы не могло остановить того, кто уже принял решение покончить с собой».
ФАКТ:   Большинство людей, обдумывающих возможность самоубийства, хотят, чтобы их страдания закончились, и стремятся найти альтернативу или пути облегчения боли.

МИФ:   «Те, кто пытаются покончить с собой, — психически больны».
ФАКТ:   Большинство суицидальных попыток совершаются психически здоровыми людьми. Большинству предпринимающих попытки самоубийства не мог бы быть поставлен диагноз психического заболевания.

МИФ:   «Человек, переживший суицид в подростковом возрасте, никогда не может чувствовать себя в безопасности, даже когда становится взрослым».
ФАКТ:   Много молодых людей переживают суицид, получают врачебную помощь, выздоравливают и затем ведут нормальную здоровую жизнь.

МИФ:   «Если человек в прошлом совершил суицидную попытку, то подобное больше не повторится».
ФАКТ:   Очень многие повторяют эти действия вновь; около 80% покончивших с собой имели до этого неудачные попытки.

МИФ:   «Риск самоубийства исчезает, когда кризисная ситуация проходит».
ФАКТ:   Под внешним спокойствием может скрываться твердо принятое решение, а некоторый подъем сил после минования острого кризиса лишь помогает выполнить задуманное.

МИФ:   «Самоубийство всегда совершается внезапно, импульсивно».
ФАКТ:   Существует много диагностических признаков повышенного риска самоубийства; иногда оно планируется годами.

МИФ:   «Разговоры о самоубийстве могут способствовать его совершению».
ФАКТ:   Обсуждение суицидальных настроений собеседника в действительности демонстрирует ему, что кто-то готов понять и разделить его боль. Разговор может стать – и часто становится – первым шагом в предупреждении суицидов.

МИФ:   «Суицидальный факт – это своеобразная форма решения личных проблем».
ФАКТ:   Суицидальное поведение, как правило, по сути своей «иррационально»; кризис возникает на фоне серьезных личных проблем, но его возникновение не обязательно связано с их обострением.

МИФ:   «С депрессией можно справиться усилием воли».
ФАКТ:   Призывы типа «возьмите себя в руки!», «будь мужчиной!» и т.п. лишь снижают самооценку, поскольку сознательно контролировать депрессию не удается.

МИФ:   «Самоубийство — это закономерная реакция на травмирующую ситуацию, а если она не воспринимается окружающими или профессионалами как драматическая, значит, человек, совершающий суицид, психически болен».
ФАКТ:   Большинство людей в трудных ситуациях мобилизуются, поэтому социальный кризис 90-х гг. в России вначале сопровождался снижением числа самоубийств. Зато потом мы по этому показателю стали занимать лидирующие места в мире.

МИФ:   «Дети суицидов не совершают: им рано».
ФАКТ:   В больницы то и дело попадают дети самых разных возрастов, сознательно совершившие попытки самоубийства.

Источник

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Суицид: мифы и факты отключены

Ненужная жизнь

О том, как удержать ребенка от крайних шагов, в интервью «Новой газете» рассказывает психотерапевт, психолог, консультант сайта о преодолении суицида «Избери жизнь» Сергей Белорусов.

— Неутихающая волна детских суицидов активно освещается в СМИ. Некоторые издания так увлекаются подробностями, что невольно, по моему ощущению, популяризируют добровольную смерть, недаром в последнее время детские суициды происходят почти ежедневно. У подростков как будто происходит героизация суицида. Вот он думает: «Обо мне никто не знает, всем на меня наплевать, а я вот сигану из окна, и все газеты напишут, и мама рыдать будет».

— Это действительно так. Когда в XIXвеке вышел роман «Страдания юного Вертера», заканчивающийся самоубийством главного героя, 200 человек в Европе свели счеты с жизнью, потому что это было красиво, это было популярно и вызывало сторонний интерес к собственной персоне. В каждом заложено чувство собственной важности, и, если его невозможно осуществить другим путем, можно пойти и на самоубийство. Это опасная вещь. Недаром общество табуирует суицид, но не в строгом смысле, а просто оставляя его за скобками нормальной жизни. Возможно, эта лавина в какой-то степени сейчас и образовалась благодаря смакованию, подробностям, фотографиям. Газеты будто выполняют социальный заказ — раз люди интересуются, дадим продукт.

— А как относиться к шантажу суицидом? Вот ребенок говорит родителю: «Не сделаешь, как прошу, я прыгну из окна». Это вообще нужно принимать всерьез или лучше игнорировать? Как сделать, чтобы провокационная история не реализовалась в конечном итоге?

— Это стоит воспринимать, но не как симптом у ребенка, а как семейную патологию. Значит, что-то в семье не так, если практикуются методы суицидального шантажа. Это диагноз родителям, это сигнал для переформатирования семейных отношений. Тут родителю нужно вглядеться в себя. Родители очень часто хотят видеть своих детей как воплощение собственных проектов. И при этом в упор не видят реального ребенка. Его в такие минуты спросить надо: «Родной, что не так? Давай поговорим», а не отмахиваться: «Ну и прыгай!»

С ребенком, который находится в кризисе, который пусть и в шутку озвучил это намерение, нужно как можно больше разговаривать — не меньше часа в день. Разговаривать обо всем, и чем разнообразнее темы, тем больше дезактуализируется возникшая патологическая мысль.

Суицидальное поведение — это сужение сознания. Один-два раза в жизни каждый отвечает на вопрос: «А стоит ли жить?» Но когда эта мысль становится определяющей, это означает, что сознание заходит в какой-то тупик, поэтому необходимо этот тупик разрушить, попытаться вызвать интерес к каким-то жизненным возможностям.

Второй шаг — солидаризация. Нужно объединиться с ребенком в каком-то деле, пусть и незначительном. Ну хоть кино какое-то вместе смотреть, музыку слушать, дело какое-то бытовое сделать… Чем больше мы соединяемся с ребенком, тем меньше у него шансов задуматься о крайних шагах. Для ребенка очень важна солидарность, сопричастность с взрослым. Это значит: он не одинок. Не одинокий человек не пойдет прыгать с 16-го этажа.

— А может, для подростка естественно состояние одиночества?

— Нет, одиночество патологично. Оно либо удел сильнейших, либо декомпенсированных натур. Поэтому всё, и информацию, и самоидентификацию, следует проживать и переживать с кем-то вместе: с друзьями, родственниками, родителями. Одиночество для неокрепшей натуры губительно. Есть в суицидальной психологии понятие «социальная сеть». Это не виртуальная сеть. Мы просим подростка нарисовать на листе бумаге, как и на какой дистанции он соединяется с другими людьми. Иногда он себя в уголочке рисует, соединенным с кем-то одним вдали. Надо понимать, что чем более многообразна эта сеть, чем конкретнее и рельефнее система взаимосвязей, тем ребенок более застрахован. Оптимизировать ее в реальной жизни, а не заменять в виртуальных сетях, — задача для того, кто хочет воспротивиться суициду.

— Как вы думаете, почему дети из социально сохранных семей, внешне благополучные, сводят счеты с жизнью? Или это внешнее благополучие ничего не означает?

— Это благополучие может быть просто ширмой. Мы не знаем, что происходит внутри. Я работаю волонтером в интернет-проекте «Выбери жизнь». Нам шлют письма подростки, молодежь, а мы отвечаем на них. Недавно пришло письмо от молодого человека из благополучной семьи: «Я живу в маленьком городе, где все друг друга знают. Но вот мне кажется, что я гей, потому что хорошо учусь и не очень люблю спорт. А родители все время мне говорят: «Будь мужиком, займись наконец спортом». И порой мне становится невыносимо так, что я чувствую, что выхода нет». Отсутствие понимания собственного ребенка — ключевая проблема. А родители еще и не понимают особенности психологического взросления, которое у подростков происходит через закономерную оппозицию родителям, через отталкивание. Категорические запреты с родительской стороны только подольют масла в огонь. Старшее поколение точно знает, чем ребенок должен быть, и неохотно воспринимает, что он хочет. Этот диалог на тему «Должен и хочу» во многих семьях просто невозможен. Работает только «должен».

— Почему дети не боятся смерти?

— Возраст не позволяет детям адекватно, всерьез воспринимать понятия «жизнь — смерть». Публикуемые в СМИ отрывки их переписки из социальной сети только подтверждают их кокетничанье со смертью. Интересно с запретным поиграть, пощекотать нервы. А нервы-то обнажены, а здравого смысла-то ноль. И нет здоровой жизненной инерции, понимания, что жизнь сама по себе классная вещь и, по сути, альтернативы ей нет, как бы сейчас она плоха ни была. Подростками момент ухода из жизни воспринимается как один из выходов. А потом вроде можно и еще что-нибудь выбрать. У позднего Гребенщикова есть песенка: «Я б пошел туда, да только там страшней, чем здесь». Осознание того, что мир небытия может оказаться значительно хуже, чем самый трудный жизненный путь, у ребенка отсутствует. Потому что он недостаточно, если хотите, укоренен в жизни. Он недостаточно жил, видел, ощущал, чувствовал.

— И страдал?

— И страдал в том числе. Страдание — непременный атрибут становления, взросления, обретения достоинства.

— В каком возрасте осознается ценность жизни? Когда проходит это лихорадочное заигрывание со смертью?

— Я думаю, как только человек начинает отвечать за себя. Отвечать за себя — это взять в свои руки собственную безопасность, материальную, эмоциональную, физическую. Несчастные дети, которые покончили с собой, еще не почувствовали вкус к самореализации, они жили за счет родителей, на что-то рассчитывали, что-то недополучали… Когда человек начинает ощущать себя хозяином своей судьбы, привлекательность суицида резко падает. Ему становится интересно с самим собой. Он поймал кайф самоосуществления.

— Опасно говорить прикладные вещи… и всё же. Вот если телефонный звонок, а на другом конце провода сообщение: «Я решил уйти…» Что делать? Как среагировать правильно?

— Сразу представить себе, что делает тот человек на другом конце провода. Он самим фактом звонка сообщает, что все-таки ждет помощи. На Западе существует профессия — переговорщик. Но, даже не имея никаких навыков, нужно понимать следующее. Во-первых, даже если вам говорят, что «всё уже решено», это все равно просьба о помощи. Звонящий очень хочет, чтобы его услышали. Во-вторых, нужно попытаться вытащить человека на диалог. Спросить: «Что надо сделать сейчас, чтобы ты изменил свое решение?» Ответ, скорее всего, будет нереалистичен, начнется торг, и в ходе этого торга есть шанс разговорить его. Вспомнить старое, пробросить перспективу в будущее. Одним словом, снизить интенсивность действия «здесь и сейчас». Просто сбить адреналин напряжения. Это работает.

— А что не работает?

— Не работает насмешка. Не работают короткие максимы: «Не делай этого». Когда человек в зашифрованном виде говорит: «Меня скоро не будет», он бросает вызов: «А что вы сделаете, чтобы я изменил свое поведение?» И нужно сделать так, чтобы он заинтересовался. Это практически стопроцентный шанс на спасение.

Несколько лет назад я стал виртуальным свидетелем суицида. Парень, сидя на крыше с компьютером, сообщил в интернете друзьям о решении уйти из жизни. Написал: «Вот я решил напоследок поговорить с вами». И посыпались насмешки, а в виртуале, когда всё обезличено, глумление значительно проще, чем в реальном мире. Были и формальные призывы: «Да что ты, да не делай этого…» Не нашлось ни одного человека, который бы ему сказал: «Что сделать, чтобы ты передумал? Я сейчас приду». Надо понимать, что любое указание человеку на его одиночество ведет к терминальному результату, любое обозначение объединения минимизирует возможность ухода.

Если бы этот парень в минуты фатального решения услышал слова: «Я тебя люблю, ты мне нужен», это бы здорово притормозило его. Но ему за три часа общения с друзьями никто не сказал этих слов.

— Призывы просматривать социальные сети подростков могут быть полезными?

— Отслеживать поведение школьников в социальных сетях — идея неконструктивная. Готовить спешно школьных психологов — тоже утопия. Еще детекторов лжи для подростков не хватает.

Не тот человек подросток, чтобы со школьным психологом о чем-то разговаривать. Школьный психолог должен работать прежде всего с родителями. Я бы вообще вместо уроков основ безопасности жизни или основ религии ввел бы основы психологии в старших классах. Объясню почему. В нашей ментальности заложена психофобия — страх разговоров о душе с посторонними, страх поделиться проблемами. На Западе — это норма. И если эту сферу открыть детям, то справляться со своими проблемами они все же научатся, не прибегая к крайним мерам.
Новая газета

20 Фев 2012 | Сергей Белорусов

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Ненужная жизнь отключены

Священник Димитрий Агеев: Причина самоубийств — предательство близких

Я понимаю, что для СМИ тема подростковых самоубийств — некоторый информационный повод

За последнее время произошло несколько страшных ярких историй, и пошла волна разговоров, репортажей. Но я не верю в некоторую «эпидемию» самоубийств. Думаю, что среднее число детских и подростковых суицидов в год достаточно стабильно. Это страшная характеристика нашей российской жизни. Если не ошибаюсь, в России за год самовольно уходят из жизни около полутора тысяч детей и подростков и более четырех тысяч пытаются это сделать. На этом фоне истории последних дней не говорят о каком-то принципиальном изменении ситуации.

Для меня как священника тема подростковых самоубийств не надуманная, она всегда личная и очень конкретная. Ужасны и тысяча самоубийств в год и одно – это всегда глубочайшая трагедия и беда. Некоторое время назад ко мне в храме обратился мужчина, у которого 16-ти летний сын покончил самоубийством — повесился. Это сын от первого брака, но отец как мог участвовал в его воспитании и очень сильно переживал и переживает случившуюся трагедию. Отец не находил себе покоя, не знал, что ему делать, он хотел понять, что в его силах, как, если не снять камень с души, то хоть как-то облегчить свои переживания. Он просил меня помочь ему, помолиться о нем и о сыне.

Общение с этим человеком утвердило меня во мнении, что тема подростковых суицидов гораздо сложнее и серьезнее, чем обычно представляется стороннему наблюдателю. Каждый такой случай уникален, как уникальна жизнь, судьба каждого человека. Тут не бывает простых историй. Несчастье и горе, как бы оно не было преувеличено, оно всегда очень личное и часто в жизни человека занимает всё. Это только со стороны кажется, что все просто: ребенку поставили двойку в школе, а он пришел домой и повесился.

Я думаю, что основная общая причина большого количества самоубийств – это стирание в нашей современной культуре границы между добром и злом. Но в каждом таком случае прежде всего виноваты все те, кто были рядом, могли быть рядом, должны были быть рядом и вовремя не заметили, не разглядели происходящего в жизни и в душе подростка, не смогли порой просто найти нужных слов и не оказали нужного внимания. Мое твердое убеждение в том, что всякое самоубийство имеет причиной предательство со стороны близких. Оно может быть прямым, очень конкретным, когда от ребенка просто отвернулись, отказали ему в общении. А может быть и опосредованным, когда день за днем где-то не выслушали, где-то не уделили время, где-то проигнорировали. Это предательство в отказе ребенку во внимании, на которое он заслуженно надеется и даже имеет право.

Часто звучит вопрос о мере ответственности самого подростка или ребенка. Я могу сказать так — если человеку плохо, и он не умеет справляться с охватившей его бедой, — а подростки, как правило, именно таковы, — то ни о какой ответственности говорить неправильно. Я все же считаю, что ответственность прежде всего на взрослых и не верю разговорам о том, что и мама и папа «такие хорошие», а ребенок у них вырос «очень плохой».

Я думаю, что взрослым важно об этом помнить. Взрослость дает право учить жизни детей и подростков, но это одна сторона медали. Вторая – этот ответственность и понимание, что далеко не все можно изменить, что мы живем сразу набело, нет возможности написать черновик жизни. Если мы сегодня поссорились с кем-то, наорали или предали кого- то, то нельзя думать, что завтра все само исправится и будет красиво и чисто. Конечно, многое при определенном усилии можно исправить – это очень важно, это дает нам надежду. Но и очень многое нельзя изменить. Некоторые наши ошибки, трагедии остаются с нами до конца наших дней.

Если говорить о формальных причинах, то можно упомянуть и социально-экономическую ситуацию в стране, и телевидение, и Интернет, и компьютерные игры. Но я не придавал бы этому очень серьезного значения. Я понимаю, что порой оба родителя вынуждены работать, я понимаю, что люди стали редко лично общаться, Интернет многое заменил. Конечно, это влияет, но не является определяющим и тем более не является никаким извинением.

Что же семья может сделать, что можно сделать для семьи, если трагедия произошла? Это очень трудный, очень личный вопрос. Тут не бывает готовых инструкций или рекомендаций. Родные понимают, что ребенка не вернуть, ничего уже не изменить. И все же они ищут какой-то выход, часто ищут формальный выход, формальное искупление. К примеру, желают, чтобы ушедшего из жизни отпели в храме. Но прежде всего надо понимать и честно таким людям говорить, что через официальные, формальные отклики, комментарии, какими бы правильными они не были, помощь не придет. Бесперспективно и искать виновных, разгребать прошлое. Большинство человеческих суждений субъективны, многие ложны. Наше понимание правды искажено. В «разборках» мы не обретем ничего. Христиане различают правду человеческую и правду Божию, справедливость человеческую и справедливость Божию, которая сопряжена с любовью. Никогда мы не сможем понять, кто же виноват конкретно. Мы не можем судить о чем-то, как Бог по любви, мы обязательно приходим к осуждениям, к раздорам, ко злу в конечном итоге. Не стоит зря тратить силы.

А что же делать? Те, кто самовольно оставил этот мир, очень нуждаются в молитве и заступничестве. Конечно, в молитве и заботе нуждаются и близкие и родные самоубийц. Я думаю, что если родные имеют веру во Христа, то они призваны день и ночь всю оставшуюся жизнь молиться об умершем и не терять надежду, что любовь Божия найдет выход из сложившейся ситуации. Конечно, эта молитва должна быть во многом покаянная, надо просить прощение за те вольные невольные ошибки, то невнимание, ту черствость, а может быть, и злые дела и слова, что привели к самоубийству ребенка. В молитве важно просить Бога, чтобы Он простил самовольно ушедшего из жизни за все то, за что он сам не успел попросить прощение. И, конечно же, во искупление своего греха близкие призваны творить добрые дела ради тех и в помощь тем, кому сейчас трудно, больно, одиноко. Важно внимательно посмотреть вокруг себя, увидеть всех тех, кого Сам Бог посылает нам для заботы и помощи, и послужить им. Это не вернет умершего и не заменить его, но молитва и добрые дела зажгут в сердце любовь, а Бог укрепит ее, и такая любовь способна творить чудеса и исцелять, пусть и отчасти израненные души.

Аргументы и факты aif.ru

25 Фев 2012 | Священник Димитрий Агеев

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Священник Димитрий Агеев: Причина самоубийств — предательство близких отключены

Как помочь другому пережить утрату?

Непростая для многих людей миссия — поддержать человека, который перенес утрату. Смерть и трагические события в нашей культуре воспринимаются зачастую как выпадающие из повседневной реальности, противоречащие ей и даже в чем-то неприличные. И эта культура предлагает нам не так много подходящих способов оказать поддержку. Большинство этих способов — из прошлого, у многих они ассоциируются с устаревшей, «бабушкиной» речью. Поэтому и проявить сочувствие другу или коллеге, у которого умер близкий человек, бывает очень неловко. Просто сказать «соболезную» или «сочувствую» для многих оказывается слишком формально, а найти какие-то неформально звучащие слова — непростая задача. Ведь для того, чтобы быть искренним, нужно суметь описать свои чувства, а они бывают весьма сложными, чтобы сказать об этом в двух словах.

Другая задача поддержки в таких ситуациях — проявить свое понимание чувств другого человека. Но об этих чувствах мы можем только догадываться — у каждого своя, индивидуальная реакция на утрату. И сложность понимания этой реакции в том, что мы можем приписать человеку не те эмоции, которые он испытывает. И даже начать на него давить своими представлениями о том, что он должен испытывать. И тогда поддержка обернется для переживающего утрату дополнительными неприятными эмоциями — он может почувствовать давление на себя, непонимание со стороны окружающих и неразделенность своих чувств.

В нашей культуре считается, что лучше самостоятельно догадаться о том, что чувствует другой человек, чем спросить. Согласно этому предрассудку, мы должны быть телепатами, а иначе можно приобрести репутацию непонятливого и бесчувственного человека. Под влиянием этого стереотипа, многие люди играют в своеобразную коммуникативную угадайку со своим окружением, часто рискуя не угадать и попасть в ситуация неодобрения. Тогда как более надежный способ понять другого человека — проявить интерес к его переживаниям и желаниям. Необязательно задавать лобовые вопросы вроде «Что ты чувствуешь?» или «Что ты хочешь?» Можно спросить «Как ты сейчас?» или в какой-то другой форме обозначить свое внимание — главное, обозначить его.

С другой стороны, можно найти и плюсы в ситуации, когда культура скудно предлагает готовые формулы поддержки. Ведь готовые варианты действительно могут производить впечатление неискренности, потому что они типовые, а у каждого человека переживания уникальны. И, возможно, гораздо важнее проявление искреннего внимания, пусть и неловкое, чем искусное утешение, за которым может не считываться искренность. Поэтому и в этом тексте мы не будем рекомендовать готовых формул и правильных фраз, а скорее дадим информацию для лучшего понимания того, что может происходить с переживающим утрату, и как можно отнестись к этому бережно и с вниманием.

Что же может чувствовать понесший утрату человек? Как можно эти чувства понять и разделить? Доподлинно мы не можем этого знать, потому что вряд ли есть одна на всех реакция на утраты. Но есть в этой реакции моменты, которые могут оказаться универсальными, общечеловеческими. Психологи пытались выявить универсальные для разных людей черты горевания. Так появились психологические теории переживания утраты. Исследователи этого состояния выделяют несколько этапов горевания, каждый из которых неизбежно переживает, согласно этим териям, горюющий. И общая задача горевания — прожить все эти этапы, не застревая на одном из них. Иначе человеку бывает сложно вернуться к прежней жизни или начать новую — застревание на одном из этапов горя может привести в негативным эмоциональным и телесным симптомам.

Первый этап — реакция шока и протеста. Человек не принимает утрату — психика отказывается фиксировать этот факт. На житейском языке говорят: такое не умещается в голове; в это невозможно поверить и т.п. И на стадии шока эти слова приобретают не фигуральный, а буквальный смысл. При застревании на этой стадии человек живет так, словно бы ничего не случилось. Он может говорить о покойном как о живом, может отрицать очевидные для других людей факты. На окружающих это может производить пугающее и гнетущее впечатление. Часто в таких случаях окружение начинает сомневаться в психическом здоровье человека. Нельзя, конечно, сказать, что это благоприятное психическое состояние, но оно естественно для утраты. Вряд ли будет полезно для человека в таком состоянии, если его будут переубеждать в том, что он отказывается признавать. Любое давление здесь может принести вред. В такие моменты важно просто присутствовать рядом с человеком, реагировать на его пожелания. Скорее всего, психика сама справится с принятием случившегося. Излишне суетливая или настойчивая забота, преувеличенное внимание тоже могут раздражать переживающего утрату.

После этапа принятия, по логике теоретиков, должна следовать агрессивная стадия. Потерпевший утрату может в явной или скрытой форме переживать злость, гнев и подобные эмоции. Эти переживания могут быть направлены на окружающих, на случайных людей, на врачей, на работников ритуальных агентств, на священников, да и на высшие силы. Кому-то бывает важно найти виноватого и излить на него свой гнев. Кому-то casino может казаться, что окружающие не понимают всей глубины горя и ведут себя неподобающе и даже кощунственно. На этой стадии может возникать ощущения изоляции, отделенности от других людей. Вряд ли будет полезно для переживающего горе, если друзья или родственники будут его активно успокаивать или переубеждать. Возможно, полезно будет сказать, что вы понимаете эмоции этого человека, что на его месте вы могли бы чувствовать похожее. Важно сфокусироваться именно на эмоциях, говорить о них, а не о фактах и аргументах. А пострадавшим от агрессии можно потом вкратце объяснить состояние горюющего в его отсутствии.

В некоторых теориях горевания также выделяют стадию торга — когда горюющий словно бы торгуется с судьбой, пытаясь вернуть утраченное, пойдя на какие-то условия. Это может выглядеть весьма иррационально со стороны, но вполне логично для горюющего. Например, это могут быть мысли о том, что «если бы я все делал правильно, то мама была бы жива». Или даже в форме «если я исправлюсь, то все вернется, как было». Так может происходить переход на следующую стадию горевания — депрессивную. Чувство вины, самоупреки, направленная на себя агрессия — естественные для этой стадии процессы. Часто бывает, что окружающие активно переубеждают обвиняющего себя в том. Такие переубеждения могут только способствовать усилению чувства вины и ощущения изоляции. Любые, даже кажущиеся абсурдными, идеи горюющего имеет смысл выслушивать без спора. И то только после того, как человек оказывается выслушанным, можно предложить свое, альтернативное видение ситуации. Например, если горюющий считает, что мало сделал для покойного, то можно сказать, что вы можете понять такой ход мыслей, но вам сложно с ним согласиться, потому что знаете, как много делал ваш собеседник. В таких обсуждениях может быть полезным фокусироваться не на категориях «на самом деле» — не на фактах и обстоятельствах, а говорить о мыслях и чувствах — о том, как человек оценивает факты и обстоятельства.

Впрочем, и без чувства вины на депрессивной стадии может хватать непростых переживаний — печали, уныния, тоски, скорби, опустошенности, беспомощности и т.п. Окружающим бывает сложно видеть человека в таком состоянии, особенно если оно длится долго. Для горюющего может быть полезно, если к любым его переживаниям отнесутся с пониманием, сколько бы они не длились. Другое дело, что вы можете озвучивать свои эмоции по отношению к состоянию горюющего. Например, можно сказать, что вы беспокоитесь и переживаете за него, и предложить свою помощь. Или можно озвучить свое желание что-то сделать для горюющего, а если в ответ будет получен отказ, то можно предложить обращаться к вам в дальнейшем, когда понадобится. Можно более подробно расспрашивать об эмоциях, а также о том, что именно их вызывает — какие мысли и воспоминания. Может быть полезно, если горюющий не отказывается, обсуждать эти мысли и воспоминания. Бывает полезно спросить, как к этим мыслям отнесся бы покойный, как бы он утешил горюющего.

Четвертая стадия горевания — адаптация к новой ситуации, постепенное ее принятие и формирование новых привязанностей. Собственно, начало новой жизни. Для человека, переживающего предыдущие стадии, может звучать кощунственно даже идея о том, что возможны новые привязанности и новая жизнь — без ушедшего человека. Тем не менее, психика человека чаще всего способна пережить утрату и адаптироваться к новым условиям. Конечно, след горя останется в жизни человека, но уже не в качестве непереносимой травмы, а в качестве горького, но обогащающего опыта. Культура разных народов предлагает много способствующих такому проживанию горя традиций, в рамках которых память о покойном может быть выражена в ритуалах и символах, да и сам процесс прощания приобретает символический характер. Например, это традиция поминок, посещения кладбищ в определенные дни, проведение церковных молебнов. В некоторых культурах есть традиция «уголков памяти» или memory boxes, где хранятся памятные предметы, фото, документы покойного. Создание личных ритуалов памяти — это возможность перевода эмоционального страдания изнутри вовне, его выражения и символизации. Вы можете рассказать горюющим о тех способах хранить память, которые известны вам. А чтобы это не было воспринято как навязчивость или давление, лучше делать это в нейтральной форме рассказа, а не в форме советов или рекомендаций.

Кроме классических подходов к гореванию, в современной психологии и психотерапии существуют постмодернистские подходы к переживанию утраты. Так, нарративные психотерапевты скептически относятся к идее о том, что все люди переживают одни и те же процессы горевания — к тому, что все должны пройти через этапы переживания, описанные психологами-модернистами. У каждого человека переживание утраты индивидуально, и зависит от множества разных факторов, каждый из которых учесть невозможно.

Кроме прочего, переживание горя зависит от культурных норм, которых часто бессознательно придерживается человека. Это не только общекультурные представления, распространенные в той или иной стране, но и более локальные, принятые в конкретной местности, в конкретной социальной группе, в семье. Особенности горевания связаны с отношением к смерти. Собственно, не во всех культурах смерть считается трагедией и поводом для сильного горя. Например, в индуизме смерть — радостной событие, потому что усопший освобождается от тягот жизни. На отношение к смерти влияют религиозные идеи, а также те значения, которыми наделяется смерть в конкретной культуре.

Зачем нужно это знать? Когда мы пытаемся поддержать понесшего утраты человека, выразить свое сочувствие, мы исходим из своего понимания смерти и отношения к ней. Мы словно бы примеряем его ситуацию на себя и приписываем эту реакцию этому человеку. А она может сильно отличаться от того, что мы представили. Во-первых, представления о смерти, о том, как к ней относиться, у этого человека могут быть совсем иными. Для кого-то смерть обессмысливает и обесценивает жизнь, а для кого-то придает ей особую ценность и смысл. А для кого-то смерть может означать что-то совсем иное, о чем мы не знаем.

Кроме того, реакция на утраты очень сильно зависит от конкретной ситуации. Реакция на смерть человека, несколько лет лежавшего парализованным, может радикально отличаться от реакции на смерть молодого полного сил человека, неожиданно погибшего. А может и не отличаться — в том то и проблема, что житейская логика необязательно будет здесь работать. Часто бывает, что родственникам пожилого и долго болевшего перед смертью человека, говорят что-то вроде «Он долго болел» или «Что ж поделать, это было ожидаемо». Это сомнительные утешения, ведь родственник в такой ситуации может чувствовать глубокое горе, потому что у него были очень близкие отношения с ушедшим. Если же в отношениях не было близости, то необязательно переживание утраты будет острым. И если мы приписываем человеку страшное горе и ведем себя с ним соответствующе, то мы этим можем оказывать на него давление, ставить в неловкое положение. Иногда даже возникает осуждение со стороны окружающих, у которых есть свои представления о том, как должен вести себя перенесший утрату, что он должен чувствовать. Вряд ли такое отношение может помочь другому человеку, даже если он не убивается от горя — у него могут быть тихие, внешне незаметные эмоции, но они тоже достойны уважения.

Процесс горевания, как и поддержка горюющего — это не только психологический, но и социальный процесс, в котором много подспудных негласных норм. И поведение всех участников этого процесса оценивается на соответствие этим нормам. В одних кругах не принято показывать каких-либо эмоций, а принято стоическое отношение к трагедии. Стороннему наблюдателю это может показаться циничным хладнокровием. В других кругах приняты громкие и неистовые рыдания, сродни ритуальному плачу. И для постороннего человека это может выглядеть неуместно и даже пугающе. Поэтому, если вы хотите оказать поддержку горюющему, полезнее будет ориентироваться на его представления о том, что уместно. Об этом можно спросить — например, задать вопрос, что для него будет сейчас лучше.

Одна из особенностей постмодернистского психологического подхода к утрате — необязательность полного прощания с ушедшим человеком (как это постулируется в классических теориях утраты). Необязательно прощаться, ведь близкий человек ушел из жизни родных и друзей не полностью, а только физически — он остался в жизненных историях и воспоминаниях. И попрощаться можно только с физическим присутствием – для того, чтобы привыкнуть к другим формам присутствия умершего человека в жизни родных и друзей. Хорошей поддержкой для горюющего может оказаться расспрашивание о тех историях, связанных с ушедшим, в которых есть что-то светлое и утешительное. Можно спросить о том, какие истории о близком человеке сейчас хочется вспоминать горюющему. Также можно спросить, какие истории о себе самом хотел бы слышать покойный — как он хотел бы, чтобы его вспоминали. Такая необычная для нашей культуры форма вопросов может помочь преодолеть ощущение потери — сохранить психологическую связь с ушедшим. А поддерживающему — наладить эмоциональную связь с горюющим. И это может стать одним из неординарных и искренних способов поддержки, которых так иногда не хватает.

3 мая 2012 | Психолог Данила Гуляев

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Как помочь другому пережить утрату? отключены

Подростковый суицид: как мы убиваем наших детей

В этой статье рассматривается страшное явление наших дней – подростковый суицид. Заглавие статьи выбрано не случайно. Много раз я встречал анализ случаев подросткового суицида, ставящий задачу выяснить, что с подростком не так. Но не является ли это ошибочной позицией? Не пора ли нам задать вопрос – что мы делаем или чего не делаем, невольно создавая условия для того, чтобы так умирали наши дети?

Изучение условий, формирующих возможность суицида в подростковом возрасте, приобретает в современном обществе особую значимость. Серьёзную обеспокоенность вызывает растущее число самоубийств среди молодежи. Согласно последним исследованиям, в группу риска по эмоциональному неблагополучию попадает 20 % подростков от 13 до 17 лет, а смертность юношей в результате суицида в России в три раза выше, чем в мире.

Проанализировано более 100 суицидальных актов за первое полугодие 2012 года, а также 45 попыток суицида. Общая выборка составила 145 девочек и мальчиков в возрасте от 9 до 18 лет. Среди изучаемых показателей – степень семейного неблагополучия, характер общения со сверстниками и родителями, наличие психических расстройств и психосоматических нозологий, присутствие в близком окружении лиц, совершивших или покушавшихся на суицид.

Юношей, совершивших суицид, было 52,3 %, девушек — 47,7%. Средний возраст подростков составил 16,4 года. В качестве способа самоубийства подростками в 5 0% случаев выбиралось повешение, в 39,8 % – выброс из окна. Отравление, применение огнестрельного оружия, а также иные способы составили 10,2 %.

Обозначая территориальные особенности подросткового суицида, отметим, что за исследованный период на крупные города приходится 67,9 % всех случаев, тогда как на места с населением менее 100 тыс. человек – только 32,1 %. Выявлены отличия и между основными причинами суицида в крупных городах и в малых населённых пунктах. Так, в городах с населением свыше 1 млн. человек для подростков более актуальна ситуация в школе, часто встречается вовлечение в суицид, доведение до суицида через социальные сети. Для населённых же пунктов до 100 тыс. человек более актуальны в качестве факторов суицида употребление психоактивных веществ и исследовательский характер суицидальных действий. Однако и в крупных, и в мелких населённых пунктах кризисная ситуация в семье, внутренний конфликт и кризис в межличностных отношениях создавали условия для осуществления суицида.

Среди прочих причин суицида выделим безразличие со стороны родителей и друзей, трудности в школе (воспринимаемые подростком как неразрешимые), психологическую неподготовленность к ранним интимным отношениям.

Исследование показало, что подростки, употребляющие алкоголь, подвергаются большему риску самоубийства. Так, в мае 2012 г. в одном из городов Свердловской области произошёл суицид 16-летнего подростка. Мальчика нашли повешенным. По предварительным данным, смерть наступила в результате самоубийства, причём перед его совершением подросток употреблял спиртное. Незадолго до произошедшего молодой человек был на похоронах своего 18-летнего друга, который повесился.

Общеизвестно, что под влиянием психоактивных веществ повышается вероятность внезапных импульсов, неконтролируемых поступков и риск суицида. А злоупотребление алкоголем некоторые авторы рассматривают как вариант суицидального поведения.

В изученных нами случаях суицида подростки были восприимчивы и нестабильны, тяжело переживали неудачи в личных отношениях. Один из примеров этого – случай в Нижегородской области, когда 14-летний восьмиклассник В., поругавшись с одноклассниками, решил покончить жизнь самоубийством. Придя домой, В. даже не стал разговаривать с мамой, сославшись на плохое настроение. Пока мама говорила по телефону с его отцом, школьник вышел на балкон и спрыгнул с 4 этажа вниз. С переломом позвоночника и тяжелой травмой головы мальчика доставили в центральную районную больницу.

В тех семьях, где происходит подростковый суицид, может господствовать авторитарный стиль воспитания. Так, в феврале 2012 года на юге Москвы 14-летний А. после семейной ссоры выпрыгнул из окна многоэтажного дома. От полученных травм подросток скончался. По-видимому, таким страшным способом А. пытался изменить невыносимую конфликтную ситуацию в семье.

Наше исследование выявило, что кризис в межличностных отношениях являлся наиболее значимой причиной для 68 % от всех рассмотренных нами случаев подросткового суицида. Так, в марте 2012 г. петербургская 16-летняя школьница выпрыгнула из окна многоэтажного дома из-за ссоры со своим молодым человеком. В апреле 2012 г. в одной из станиц Ставропольского края был обнаружен повешенным 17-летний подросток В.. С места происшествия изъята предсмертная записка, в которой мальчик сообщил, что причиной его ухода из жизни явилось расставание с девушкой.

В марте того же года 14-летняя Ю. выбросилась из многоэтажки на западе Москвы. Накануне самоубийства девушка написала, что если её бросит любимый, то она отправится в рай. Ю. поменяла «статус» на своей странице в соцсети. Новый «статус» содержал признание в чувствах, настолько сильных, что Ю. утверждала: если она расстанется с любимым, то не сможет больше жить. В этом случае проявилась возрастающая роль социальных сетей и в целом общения в Интернете в развитии деструктивного поведения.

Новым условием, способствующим суициду, следует считать наличие деструктивной организации. Так, в январе 2012 г. 15-летние мальчик и девочка, Н. и Г., бросились 16-го этажа в одном из городов Подмосковья. По данным СМИ, подростков толкнули на это сектанты. Местные жители полагают, что причиной трагической смерти Н. и Г. могли быть угрозы от представителей сатанистской секты. Внимательно изучив письма ребят в социальных сетях, мы пришли к выводу, что Г. постоянно угрожали сатанисты. Общение через социальные сети несло в себе деструктивный компонент и подталкивало подростков к гибельному шагу, делая их пребывание в Интернете невыносимым.

Другой подобный случай произошёл в ноябре 2011 года. Трое подростков, участвовавших в оккультных сборищах в одном из городов Новосибирской области, покончили с собой, чтобы принести жертву «покровителю». Предварительно договорившись о суициде, они повесились с разницей в несколько дней. Настоятель местного православного прихода уверен, что молодые люди попали под влияние оккультной группировки.

В настоящее время всё чаще встречается суицид как реакция на учебную ситуацию. В апреле 2012 года 18-летняя В. свела счёты с жизнью, не выдержав напряжения и усталости накануне тестирования. На кухне рядом с телом старшеклассницы нашли учебники, которые та изучала перед смертью.

– Больше всего на свете В. боялась экзаменов, – рассказали её одноклассники. – Она часто плакала и повторяла: «Я не сдам, я провалюсь!»

Схожий случай – самоубийство 16-летней жительницы Владивостока в апреле 2012 года. Девочка покончила с собой, повесившись после занятий на ремне от куртки. Одной из основных причин самоубийства мог стать проваленный тестовый экзамен.

12-летний мальчик Д. в Туле в марте 2012 г. пытался повеситься на ремне, предположительно – из-за полученной в школе «двойки».

По данным СМИ, попытки суицида происходят на фоне отчаяния, депрессивных переживаний и других негативных состояний, которые часто игнорируются людьми, окружающими суицидента.

Дети с отягощённой наследственностью или обделённые эмоциональными связями оказывались неспособны к развитию функций саморегуляции, которые во взрослом возрасте необходимы для автономного выживания. Отсутствие некоторых из них иногда делает человека склонным к самоубийству. К функциям саморегуляции относится способность человека к реальному восприятию себя как отдельной и независимой личности, умение справляться с тревогой и не допускать её превращения в панику, способность чувствовать свою значимость, способность к контролю и модулированию ярости и умение чувствовать различие между своими желаниями или страхами и реальными обстоятельствами.

Ещё одна серьёзная предпосылка суицида, выявленная в нашем исследовании – самоубийство значимых людей как стартер трагедии. Более 16,5% подростков-самоубийц имели покончивших собой родственников или предков.
Подростки, потерявшие родителя из-за его самоубийства, возможно, верили в свою причастность к несчастью или, по крайней мере, считали себя виноватыми в том, что не смогли облегчить боль. Утрата родителя по причине суицида становилась основой для суицидальных мыслей у ребёнка также из-за бессознательной идентификации себя с родителем. Есть и другой значимый момент: самоубийца провоцирует гнев у своих близких, которых покидает. Этот гнев часто подавляется, потому что кажется неприемлемым гневаться на кого-то, кто умер насильственно или совершил суицид: жертва и так достаточно наказана.

Основной причиной суицида И., совершённого в марте 2012 г. на юге Москвы, оказалось желание воссоединиться с любимой мамой, которая умерла от рака 3 года назад. И. отпросилась из школы. Она уже была готова к суициду и специально выждала момент, чтобы ей никто не помешал. Девочка повесилась, когда дома никого не было.

После смерти матери И. замкнулась в себе, не смогла найти общий язык с отцом и мачехой.

Другой случай: семилетний мальчик в феврале 2012 г. повесился в своей квартире. Выяснилось, что несколько лет назад он был свидетелем аналогичного самоубийства родного отца.

Множество подростковых самоубийств демонстрирует важную тенденцию: социальные сети могут становиться информационными площадками, организующими суицидальные действия подростков. Социальные сети не только позволяют обозначать желание суицидента уйти из жизни (заявить об этом большой аудитории), но также являются площадками, где подросток получает информацию о способах совершения самоубийства. Общение в Интернете и социальных сетях иногда направлено на поддержку суицидальных устремлений (мотивируя подростка к суициду и «нормализуя» такой способ решения проблем), что является новым негативным фактором в проблеме подросткового суицида.

Характерно самоубийство 14-летних Л. и Н. в одном из подмосковных городов в феврале 2012 года. Девочки спрыгнули с крыши 16-этажного дома из-за того, что боялись наказания за двухнедельный прогул занятий в школе. Утром на своей страничке в социальной сети Н. написала: «Ненавижу фразу: «А если твои друзья с 9-го этажа прыгать пойдут, ты тоже пойдёшь?» Да, пойду, чё мне без друзей делать???» Важно учитывать, что в момент написания данных сообщений и после реализации суицида большое число подростков стали свидетелями суицидального деяния, то есть были вовлечены в него, а значит – их психологическая безопасность и психическая целостность были нарушены.

Подводя итог, отметим, что выявленные в нашем исследовании новые тенденции, влияющие на повышение риска суицида среди подростков (вовлечение в деструктивные организации, поддержка суицидальных настроений и действий через Интернет, ранняя алкоголизация подростков, низкая адаптация к нововведениям в школе), в настоящее время являются малоизученными. Поэтому для решения проблемы подросткового суицида в нашей стране необходимо решить вопрос обеспечения психологов и социальных работников новыми методами научного познания.

Важно отметить, что неконтролируемая подача информации через СМИ о случаях суицида может создавать тенденции распространения суицидальных мыслей среди подростков.

Литература:
1. Моросанова В. И. Личностные аспекты саморегуляции произвольной активности человека // Психологический журнал. Том 23. — 2002, № 6.
2. Телле Р. Психиатрия. — Мн., 1999.
3. Холмогорова А. Б., Воликова С.В. Семейный контекст расстройств аффективного спектра // Социальная и клиническая психиатрия. 2004. № 2.
4. Buie D. H., Adler G. (1982) Definitive treatment of the borderline patient. International Journal of Psychoanalysis and Psychotherapy, 9, 51-87.
5. Maltsberger J. Т. Suicide risk: The formulation of clinical judgment. New York: New York University Press, 1986.
6. Maltsberger Buie, Dan H., and Maltsberger John T. (1983) The Practical Formulation of Suicide Risk. Cambridge, MA, published by the authors, printed by Firefly Press.
7. Shneidman E. S. Definition of suicide. New York: Wiley, 1985.
8. Whitehorn J. C. (1944) Guide to Interviewing and Clinical Personality Study. Archives of Neurology and Psychiatry 52:197-216.

20 Июл 2012 | Пономарев Павел Леонидович

Источник: http://pavelponomarev.livejournal.com/400692.html

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Подростковый суицид: как мы убиваем наших детей отключены

Самоубийство близких: что мы можем сделать?

За иностранным словом «суицид» скрывается трагедия, от которой не застрахован ни один человек. Ведь даже в самих себе мы не всегда можем быть настолько уверены, что можем гарантировать, что нас, в минуту уныния не постигнет соблазн забыть о Боге и Его благом промысле. Но самоубийство это не только грех человека, решившего презреть Божью помощь и самостоятельно распрощаться с жизнью, это еще и трагедия для родственников и друзей этого человека.

Как же быть тем, кого так или иначе коснулось это несчастье, у кого близкий, родственник или же друг ушел из жизни самым неестественным образом?

Прежде всего, надо победить в своей душе отчаяние. Горе, скорбь, плач — все это естественно в этой ситуации, только не отчаяние. Ваш близкий уже впал в пропасть, именуемую отчаянием, достаточно одной жертвы. Даже для самоубийцы не все потеряно, а уж для оставшихся, пусть и в одиночестве, но живых, всегда есть место для активного действия.

Я говорю «не все потеряно» потому, что, во-первых, далеко не факт, что человек не раскаялся в своем поступке. Порой покаяние приходит в последнюю долю секунды, когда остановиться уже поздно. Известны случаи, когда выжившие самоубийцы рассказывают, что их последней мыслью было сожаление о содеянном и желание все изменить. Нельзя утверждать, что ваш близкий не раскаялся, просто не смог ничего сделать, чтобы сохранить жизнь. Но, даже если в конкретном случае произошло иначе — неизвестно, что же произошло дальше. Со смертью душа человека переходит в иное состояние. С одной стороны, отсутствие тела налагает ограничение на душу, не имея главного инструмента управления душой, мы становимся косными, неспособными к моментальным изменениям. Но, с другой стороны, снимается завеса «кожаных риз» и душе открывается мир таким, какой он есть, не однобоко-плотским, но полноценным, душа осознает истинную цену всему. А, значит, ушедший из земной жизни лучше нас осознает всю трагичность произошедшего. И здесь ему нужна наша деятельная помощь.

Да, самоубийц не отпевают. Причин этому две. Во-первых, и это принципиально важно, Церковь отказывает в отпевании самоубийц по причине того, чтобы этим отказом попытаться остановить еще живых, допускающих для себя возможность суицида. Пускай это кажется жестоким, но ради спасения многих других душ Церковь применяет такую дисциплинарную меру. Подобное можно видеть в большой семье. Порой родители видят, что провинившийся ребенок нуждается больше в жалости и сострадании, нежели в наказании, но пожалеть шалуна значит потворствовать его проступку в глазах его братьев и сестер. Церковь — очень большая семья…

Вторая же причина заключается в том, что современный чин отпевания совершенно неприменим для тех, кто скончался в разрыве с Церковью. Неоднократно в молитвах покойный именуется «почившим в вере» и даже «верно почившим». Исходя из этого, строго говоря, отпевать нельзя даже тех, кто на момент смерти жил невоцерковленно, не говоря уже о тех, кто сам отверг Бога, решив без Него распорядиться своей жизнью. Но отказ в общецерковной молитве — не окончательный приговор человеку. Остается домашняя, личная молитва за такого человека, и эта молитва целиком ложится на плечи тех, кто так или иначе близок самоубийце.

Был в моей жизни случай, когда из жизни ушел мой знакомый. Неверующим его нельзя было назвать, воцерковленным — тоже. И вот наступила Радоница, обхожу приходское кладбище, служа заупокойные литии. Подхожу к могиле знакомого самоубийцы, и мой затылок буравят десятки глаз — как поступит священник? Пройдет мимо, сделав вид, что забыл человека или же нарушит правила и отслужит литию? Я снял облачение, отдал пономарю кадило и произнес слова молитвы преподобного Льва Оптинского: «Взыщи, Господи, погибшую душу раба Твоего (имярек): аще возможно есть, помилуй. Неизследимы судьбы Твои. Не постави мне в грех молитвы сей моей, но да будет святая воля Твоя». Молитва священнослужителя, совершенная как частное лицо, возымела положительное действие, об этом позднее говорили как о добродушном поступке. Хотя само отрицательное отношение к самоубийству было неоднозначно продемонстрировано.

Вот и вам, оставшимся в живых родственникам, надо усердствовать в молитве о душе покойного. Пускай скорбь, грусть, боль потери перерастут в деятельное чувство сострадания, тогда молитва о безвременно почившем станет важной частью вашей жизни и сможет помочь в изменении загробной участи самоубийцы. То, что молитва за усопших крайне важна, говорит тот факт, что преподобный Серафим Саровский всех своих духовно близких просил молиться об упокоении своих родителей. Родители Преподобного были праведной жизни христиане, однако даже они нуждались в загробной молитвенной поддержке. Что же говорить о нашем случае.

Кроме молитвы, как учат нас святые отцы, большое значение имеет милостыня за усопшего. Преподобный Сергий Радонежский после смерти своих родителей раздал их имущество в качестве милостыни за их души. Так и нам следует подавать нуждающимся, молясь, чтобы Господь принял эту милостыню за самоубийцу, прося о молитве тех, кому мы подали. Милостыня, конечно, не должна ограничиваться деньгами, гораздо важнее помочь нуждающемуся именно тем, в чем он нуждается.

И вот мы посвящаем много времени молитве о безвременно ушедшем из земной жизни, раздаем милостыню в память о нем, что еще мы можем сделать? Если наша жизнь после произошедшей трагедии изменится, если это, самое страшное зло, послужит тому, что мы серьезно задумаемся о своих душах, начнем жить полноценной христианской жизнью, как сейчас принято говорить, воцерковимся, то это послужит самым большим стимулом к изменению посмертной участи самоубийцы.

Произошедшая трагедия должна отрезвить близких самоубийцы. Мы должны понять, что и мы сами, если мы живем вне Бога, духовные мертвецы. Должно произойти изменение в нашем сознании, вся серьезность нашего положения предстала перед нами и, если мы просто закроем на это глаза, продолжим свою духовно беспечную жизнь, тогда не только не поможем уже почившему, не только повредим себе, но и спровоцируем в дальнейшем возможность суицида в своем окружении. Легко отвернуться от той страшной реальности, которая предстала перед нашими глазами. Сложно потом жить с такой обманутой совестью. Поэтому воцерковление близких самоубийцы втройне важное дело. Необходимо начать регулярно ходить в храм, усердствовать в домашней молитве, посвящать часть ежедневного времени чтению Евангелия и духовной литературы.

И последнее, о чем хотелось бы сказать. Ваш близкий — не единственный человек, который подошел к роковой черте и перешагнул ее. Есть еще тысячи тех, кто сейчас стоит на этом страшном пороге жизни и смерти. Ваш долг любви — помочь им. Найдите для того, кто задумывается об этом страшном поступке, слова поддержки и утешения, помогите теми средствами, которые у вас имеются: временем для беседы, деятельной помощью, может быть, даже финансово, ведь и это — та милостыня, о которой говорилось ранее. А еще ваша помощь нужна близким тех, кто уже ушел из жизни в результате суицида. Если вы смогли хотя бы частично перебороть в себе остроту болезненной потери, то другие еще не смогли это пережить. Помогите тому, кто страдает безутешно, поделитесь с ним частицей своего душевного тепла.

Да, жизнь после страшной трагедии самоубийства не заканчивается ни для самого самоубийцы, ни для его родственников. И многое еще можно исправить. Поэтому не станем впадать в отчаяние, наоборот, сделаем все возможное, чтобы загладить последствия столь ужасного поступка. Господь поможет нам на этом нелегком поприще.

28 Июл 2012 | Протоиерей Андрей Ефанов

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Самоубийство близких: что мы можем сделать? отключены

Если близкий покончил с собой: ответы священника

— Когда близкий, родной человек кончает с собой, то обычно его родственники остаются один на один со своим горем. Люди стараются избегать темы самоубийства, поэтому не с кем поделиться своей болью. Нет возможности церковно поминать погибшего и в этом найти какое-то утешение. И получается, что человек оказывается в изоляции — именно в то время, когда он очень нуждается в помощи и поддержке. Что бы вы могли сказать человеку в такой ситуации?

— Конечно, тяжело давать какие-то советы людям, которые пережили такое горе, потому что никакие наши слова, насколько бы ласковыми, теплыми, сердечными они ни были, не смогут восполнить эту ужасную утрату. Это горе, когда уходит из жизни твой близкий. Самое страшное, если это происходит с ребенком. И пережить до конца, осознать, принять это, наверное, невозможно. Это боль, с которой человеку предстоит прожить всю оставшуюся жизнь.

Часто окружающие стараются обходить эту тему стороной. И вовсе не из-за того, что боятся пошатнуть свое душевное равновесие или испортить себе настроение, а из боязни лишний раз задеть и разбередить рану.

Я уверен — человека никогда нельзя оставлять одного, без внимания, если он сам не ищет одиночества. Большинство из главных проблем современной жизни — как раз от недостатка общения и внимания друг к другу. Мы оказались совершенно неспособными уделять внимание друг другу и жить болью, бедой другого человека. И в этом наша печаль. Мы совершенно забыли один из главных принципов первой христианской общины, где не было чужих, где все были друг другу родные и боль и радость каждого были болью и радостью всей общины. Сейчас мы порой даже не знаем имя того, кто стоит и молится рядом с нами в храме (единственное, что мы о нем знаем, это то, что у него красная куртка, которая раздражает).

К людям, пережившим горе и боль утраты близкого человека, нужно проявить в десять раз больше любви, внимания, заботы, чем к кому бы то ни было. Это поможет, дай Бог, хоть немного сгладить боль.

И, конечно же, мы должны молиться друг за друга. Если это произошло с близкими людьми — нужно молиться за них! Если сам тот человек, с которым произошла эта беда, вам не чужой – нужно молиться за него! Потому что молитва — это то, что нас связывает друг с другом. Если мы отказываемся молиться за человека, значит, мы тем самым говорим, что он нам чужой, что мы его не любим. Тогда все наши выражения сочувствия — лицемерие. Никто и ничто не может запретить нам молиться.

Конечно, могут быть какие-то установки — традиции, сложившаяся практика, запрет священноначалия — которые ограничивают тот или иной вид богослужебного поминовения. Но не все так просто. Слава Богу, сейчас идет дискуссия по этому поводу. Здесь в принципе не может быть никаких штампов. Не может быть никаких окончательных законов и догм, регламентирующих молитву человека.

— Во время бедствия спасают прежде всего тех, кто не может сам себе помочь: детей, стариков, инвалидов. А в Церкви получается так, что христиан отпевают, а самоубийцы остаются без церковного поминовения.

— Я выскажу свою личную точку зрения, как священник, как христианин: по моему твердому убеждению, та традиция, которая сложилась в Русской Православной Церкви, отказывающая в отпевании и ограничивающая церковное поминовение в случае, если человек покончил жизнь самоубийством, — это практика, которая сформировалась в дореволюционный период и была обусловлена исключительно педагогическими соображениями. В то время человек знал, что, если он покончит с собой, он будет лишен церковного отпевания, будет похоронен за оградой кладбища, и близкие люди за него никогда не смогут молиться.

Все эти факторы оказывали очень сильное психологическое воздействие, которое останавливало если не всех, то большинство людей, задумавшихся или приступивших к этому шагу. Это был весомый педагогический аргумент, который делал свое дело.

Сегодня, нужно сказать честно, всё это мало кого останавливает. Людей, находящихся в таком состоянии, церковное поминовение не в первую очередь заботит. Поэтому я считаю, что мы должны отпевать самоубийц, если об этом просят родственники и если человек был христианином.

Формально мы ссылаемся на 14 правило Тимофея Александрийского, которое говорит, что самоубийц нельзя отпевать. Надо сказать, что нынче мы очень свободно относимся к канонам, что-то оставляем, что-то не оставляем. И с легкостью можем найти канон, чтобы оправдать или же подтвердить то или иное суждение или поступок. Мы часто говорим о том, что в каноническом праве есть понятия «икономия» и «акривия». Я считаю, что разрешение на отпевание самоубийц — это как раз тот путь милосердия, икономии, по которому мы должны пойти. Есть масса примеров, когда мы отпеваем людей, лишь формально бывших христианами, умерших своей естественной смертью, но бывших при жизни богохульниками, безбожниками. Их моральная и нравственная жизнь под большим вопросом, но мы поем «со святыми упокой», и ничто нашу душу не терзает. Это тоже совершенно неправильно.

Известно множество случаев, когда люди покончили с собой, совершили этот страшный грех, ужасное преступление по отношению к своей душе и, конечно же, и к окружающим тоже — но при этом они были христианами. Мы не знаем, что творится в душе каждого человека, который на это решается. Это тайна. В чинопоследовании погребения есть замечательные слова: смерть — это таинство. Один Господь будет судить душу человека.

Парадокс: с другой стороны, мы отпеваем массу людей, которые, может быть, не желают, чтобы их вообще отпевали…

Я считаю, что это вопрос, находящийся в сфере пастырской ответственности, к которому нельзя подходить просто так, формально. Если принести доказательство психической болезни самоубийцы, то отпеть разрешат. «Разрешите отпеть сына, который покончил с собой». — «Принесите нам справку из психушки, что он был больной, тогда мы его отпоем». Так очень часто бывает.

Недавно ко мне приходил мужчина, у которого сын покончил с собой. Он не мог найти себе места, ходил за мной день и ночь. Он обратился к священноначалию. Ему сказали: принесите справку из психушки. И он отказался принести справку, потому что сын его был психически здоров. Он посчитал, что эта ложь тоже будет предательством — как и все, что произошло с сыном, он считал следствием предательства по отношению к нему. Я думаю, что это правильно.

Отпевали же Марину Цветаеву, отпевали еще очень многих других людей. Значит, кого-то можем отпевать. Если за кого-то походатайствовать, им в грех уже не вменяется. Если человек высокопоставленный, или справку от психиатра принести, или с архиереем договориться… А если к архиерею не пробиться, если ты живешь в Сибири и вообще в деревне и не знаешь, как поступить, значит, твой сын или дочь не будут отпеты…

В каждый случай нужно всматриваться отдельно, потому что внезапная смерть не подпадает под какие-то правила. Важно, чтобы священник очень личностно воспринимал смерть каждого человека. Если он захочет войти в боль человека, пришедшего к нему, я думаю, он сможет принять правильное решение.

Слава Богу, что у нас появился «Чин молитвенного утешения сродников живот свой самовольно скончавшаго». На мой взгляд, он краткий, не до конца понятный, оставляющий немножко странное впечатление, но слава Богу, что он есть как некое начало. Это уже какое-то утешение родственникам, потому что молитва о упокоении нужна как душе самого человека, покончившего с собой, так и, прежде всего, родственникам. Потому что, когда уходит твой ребенок, в жизни не остается ничего, что могло бы восполнить эту утрату. А молитва способна поддержать, способна предотвратить другие самоубийства. Она способна исцелить душу этих людей, повернуть их к Богу, побудить их переосмыслить свою жизнь.

Если раньше самоубийц не отпевали по педагогическим соображениям, то сейчас надо бы отпевать — тоже по педагогическим соображениям (по отношению к их родственникам). Еще раз повторю, что это мое личное мнение.

— А в чем родственникам искать надежду, утешение, если им не дали разрешение на церковное поминовение?

— Я считаю, что нужно приложить все усилия для того, чтобы отпевание состоялось. Это в силах родственников. Нужно теребить батюшку, священноначалие просьбами, не опускать руки, никогда не отчаиваться. Когда нам что-то нужно, мы способны горы свернуть. И если нам что-то нужно, мы должны говорить об этом день и ночь, кричать, просить, требовать, ходить, что-то еще. А если мы не молимся, если мы не просим — значит, нам это не нужно.

Если отпевание не случается по каким-то причинам (или же наоборот — случается), тогда опять-таки нужно понять, что само отпевание – это не амнистия, равно как и его отсутствие — не приговор. Это не единственное, что способно изменить жизнь человека в будущем, это не окончательный вердикт. Есть миллион примеров монахов-пустынников, которые не были отпеты. Есть множество святых, с телом которых после смерти поступили очень кощунственно. Я не сравниваю самоубийц с монахами-аскетами, но говорю о том, что отпевание не решает жизнь человека в вечности.

В конечном итоге, что такое отпевание? Священник при этом не сам совершает какое-то сакральное действие. Он от лица собравшейся общины произносит слова молитвы к Богу вслух. И если он не произнес их вслух, давайте мы все вместе соберемся и сами скажем эти слова. Да, конечно, я не ставлю знак равенства между келейной молитвой и церковным богослужением, вовсе нет. Но не нужно перекладывать все на священника, тем самым решив проблему. Тебе самому надлежит молиться. Ты должен помнить об этом всю жизнь. Не то что — душа поболела, потом наконец-то отпели, земельку благословили, повезли на кладбище, высыпали там, и камень с души свалился. Ничего подобного. Всю жизнь нужно будет молиться за человека.

А лично молиться нам никто запретить не может. Молитва – это то, для чего нет ни времени, ни пространства, ни каких-либо иных границ. Если мы чувствуем связь с близким человеком, значит, мы должны за него молиться каждый день и час. Молиться о том, чтобы Господь простил ему все то, за что он сам не успел попросить прощения в этой жизни. Молиться, чтобы Господь простил ему этот грех, чтобы Он смилостивился над ним, чтобы Господь нас умудрил, как же поступать так, чтобы людям, которых Господь поставил на этой земле рядом с нами, мы могли чем-то помочь. Сила человека только в молитве. Молитва – это то, что связывает людей друг с другом. Ничто иное не способно восстановить эту связь.

Конечно, мы плачем. Потому что нам жалко… прежде всего самих себя. Это естественное человеческое качество. Но если нам не безразлична судьба души ушедшего человека, значит, мы должны за него молиться.

Мы верим в то, что по молитвам живых Господь меняет участь умерших. Церковь в своем богослужении очень ясно говорит об этом. В день Святой Пятидесятницы, на Троицу, в коленопреклоненных молитвах мы молимся «о иже во аде держимых». Значит, у нас есть твердая уверенность, что по молитвам общины Господь способен изменить участь этих людей. Так зачем же мы предвосхищаем суд Божий, говоря, что это невозможно? Тем паче мы должны молиться за самоубийц, предавая их душу, как и душу каждого человека, суду Божьему.

— Есть такое распространенное мнение, что молиться за самоубийц — это значит, возможно, повредить себе. Это миф?

— Конечно, это миф. Залезть в воду и спасать человека — это тоже навредить себе. Люди, которые в Крымске спасали других, вредили себе. В лучшем случае — воспаление легких, а в худшем — мы знаем примеры, что люди гибнут, спасая других. Чем угодно можно навредить себе, если очень трепетно к себе относиться. Мы себя часто носим очень бережно, боимся себя «расплескать». Ручку взять чернильную — пятно поставишь на штаны, тоже навредишь себе. Поэтому что уж говорить о молитве… Молиться за людей — кровь проливать, как говорил преподобный Силуан. Если тяжело себя чем-то обременять, в том числе и молитвой, то — забудьте и не думайте, берегите здоровье.

Что такое молитва? Прежде всего — разговор с Богом. Как можно навредить разговором с Богом?

— Навлечь на себя что-то…

— Если только мы рассматриваем Бога как какого-то грозного судью, который даст нам подзатыльник за то, что мы за кого-то попросили. Чем можно навредить себе, если просишь у Бога о прощении за другого человека? Не за себя — это очень важно. Мы слишком часто просим за себя. Если мы просим за другого, как можно себе навредить? Это то, чего Бог ждет. Эта молитва в десять раз ближе к Богу, чем молитва за нас самих. Потому что она бескорыстная, потому что она за тех, кто сам за себя попросить уже не может. Может, Господь нас терпит на земле как раз для того, чтобы мы молились за другого человека.

Старец Зосима в «Братьях Карамазовых» говорит: «На каждый день, и когда лишь можешь, тверди про себя: «Господи, помилуй всех днесь пред тобою представших». Ибо в каждый час и каждое мгновение тысячи людей покидают жизнь свою на сей земле и души их становятся пред Господом, — и сколь многие из них расстались с землею отъединенно, никому неведомо, в грусти и тоске, что никто-то не пожалеет о них и даже не знает о них вовсе: жили ль они или нет».

Эту заповедь нам всем надлежит помнить. На каждый день и час молиться о том, кого Господь призвал от земли.

Каковы были причины ухода — давайте оставим это в руках Божиих. На том свете нас ожидает очень много сюрпризов. Мы встретим там того, кого совершенно не ожидаем встретить, и не встретим, может быть, того, в чьей загробной участи не сомневались. Поэтому оставим это на суд Божий. А Господь судит с любовью.

У нас не хватает любви. Мы слишком часто говорим о справедливости и о правде. Справедливость и правда — без любви пустые слова. Более того, наше понимание и справедливости и правды искажено без любви. Суд Божий очень сильно отличается от суда человеческого.

— Мы много раз слышали истории, когда Господь в последнюю минуту спасал самоубийцу — веревка обрывалась или внезапно в гости кто-то заходил. И родственники тех, кто все-таки покончил с собой, недоумевают: почему одних спасает Господь, а других не спасает?

— Не может быть никакого ответа, почему Господь поступает так, а не иначе. Почему Господь забирает людей в определенный момент, кого-то раньше, кого-то позже. Почему Господь допускает боль, страдания на этой земле. Мы можем, конечно, говорить: наверное, это произошло с нами, потому что так и так. Наверное, я сегодня поскользнулся и упал, потому что я утром спешил на работу и старушку через улицу не перевел. Мы можем найти какие-то объяснения, хотя все они будут весьма и весьма натянутыми. Конечно, слава Богу, что мы начинаем копаться в себе, искать ответы…

Единственно правильный ответ на все, что происходит, — такова воля Божья. Если бы мы могли объяснить решения Бога, мы сами бы встали на одну ступень с Богом — «я знаю все, я могу растолковать волю Божью». Мы не можем её знать.

Совершенно непонятным, неизъяснимым для человеческого ума и разумения, трудно принимаемым порой для сердца образом Господь ведет людей ко спасению и устраивает так, чтобы все было на благо для души. И нам нужно довериться Богу, вверить свою жизнь Богу: «Господи, не могу понять, не могу уразуметь, не понимаю, очень тяжело смириться, но верю Тебе, доверяю Тебе». Нужно довериться Богу и принимать все то, что происходит, именно с доверием Богу. С благодарностью, если можем вознести ее, но прежде всего — с доверием.

Необъяснимо, почему Господь так поступает. Что-то мы понимаем спустя какое-то время, что-то мы не понимаем на земле, а поймем в жизни вечной, но таков промысел Божий о каждом из нас. Не всегда нужно лезть в механику бытия. Все наши падения происходят от того, что мы не доверяем Богу.

— А что значит «не доверяем»?

— Нам все время хочется подкорректировать Его, мы не принимаем в своем сердце то, что с нами происходит.

Доверять — не значит плыть по течению. Очень часто бывает, что мы, православные, говорим: «Такова воля Божья. Значит, так Бог благословил», — и с радостью умываем руки. Особенно если это ложится на наши представления о том, как следовало поступить.

А нужно, не отказываясь от участия в своей жизни, принимать все происходящее — и скорби, и радости — твердо веря в то, что это от Бога. «Я это принимаю, Господи. Принимаю без ропота. Прошу, помоги мне, пожалуйста, это пережить, с этим жить, действовать в тех рамках, в том русле, которое Ты обозначил». Вот это есть доверие к Богу.

— Многих родственников самоубийц гложет чувство вины, что не успели вовремя остановить, не разглядели, что с человеком творится что-то страшное. Как можно от этого чувства вины избавиться?

— Никак. И не нужно искать избавления от чувства вины. Или же забудьте человека этого, вычеркните его из вашего сердца. Если мы чувствуем свою вину — это наша вина, и не нужно от нее отмахиваться. Господь сам исцелит, смягчит эту боль. Как-то затянется рана, Господь даст утешение. Но искать, как нам это забыть — это неправильно, потому что если такое произошло с человеком, то в этом есть вина каждого из нас.

Ничего не происходит просто так. Виноват не кто-то другой. Виноваты мы — те, кто жил рядом с этим человеком. В корне трагедии самоубийства всегда есть предательство, совершённое близкими людьми. Это мы не услышали, не захотели услышать, не увидели, не захотели увидеть, не оглянулись, не посмотрели, не спросили, не были рядом, не переспросили, отказали в любви, отказали во внимании. Любой отказ во внимании близкому человеку — это есть предательство по отношению к нему. Потому что мы все призваны дарить друг другу любовь, заботиться друг о друге. Господь пришел на землю в образе человека, Он всегда отвечает через человека и приходит к нам через человека.

Мы очень часто предаем друг друга. Все по-разному переживают предательство. Иногда утерлись и забыли, иногда не обратили внимания, иногда сердце наше поболело и отношения восстановились. А иногда происходит то, что изменить нельзя. Жизнь, к сожалению, нельзя написать на черновик, а потом переписать набело. Есть вещи — если мы совершили их сегодня, завтра мы их отменить не сможем. Или наоборот — если мы не совершили что-то сегодня, мы этого уже не сможем сделать больше никогда.

Поэтому с чувством вины придется жить всю жизнь. И надо жить и просить у Бога прощения за себя и за ушедшего человека всю жизнь. Очень важно помнить об этой ответственности.

— Что еще родственники самоубийцы могут сделать для своего близкого, который покончил с собой?

— Безусловно — добрые дела. Господь забрал кого-то из нас, а нас оставил на земле. Это тоже не просто так, чтобы мы ходили, небо коптили. Каково предназначение человека? А предназначение наше — любить и дарить свою любовь другим людям. Поэтому мы должны дарить любовь тем, кто остается с нами на этом свете. Помочь тем, кому мы можем помочь. И очень часто наша помощь, совершенно мизерная, ничего для нас не значащая, может облегчить, а порой и кардинально изменить жизнь другого человека. Для нас какая-то денежная сумма — мелочь, а кому-то эти деньги спасут жизнь сегодня.

К сожалению, не все можно решить при помощи денег. Нужно что-то глобальное от себя отдавать, причем и в материальном плане, и в моральном. В нравственном и физическом. Мое личное мнение, что Господь тем паче смилостивится над умершим, видя наши добрые дела, нашу помощь. Не зря же мы совершаем поминки, приглашаем убогих, больных, кормим их в память об ушедшем. Эта милость наша не Богу нужна, это душе человека. Господь принимает эту жертву.

Вспомним подвиг святой блаженной Ксении Петербургской, как она приняла на себя юродство после смерти мужа. Для чего? Для того, чтобы облегчить посмертную участь внезапно умершего без покаяния супруга. А достигала она этой цели поступками милосердия, делами молитвы, посвящением себя всецело Богу.

— Иногда советуют давать милостыню и мысленно говорить Богу, что это за такого-то.

—Господь сам разберется. Милостыню нужно давать не за кого-то, а кому-то, потому что этот человек нуждается. Ему нужно дать, а Господь зачтет. На наш счет положит, на счет усопшего — у Бога свои счета. Видишь нуждающегося — вынь и дай.

— Не думая о том, настоящий ли это нуждающийся?

— Очень сложный вопрос, на который у меня нет собственного однозначного ответа. У нас масса аферистов, которые в том числе используют и детей. Конечно же, нужно иметь какое-то рассуждение. Не просто отдать рубль и тем самым откупиться, снять грех со своей души. Конечно же, нужно как-то давать тому, кто действительно нуждается.

Но лучше ошибиться в другую сторону, чем вообще не дать. Знаете, мы так редко подаем и отдаем, что наше разумение о том, что не тому дали, — такое лукавство, такая ложь! Мы сто раз прошли и не дали тому, о котором точно знаем, что нуждается.

Не зря в наших городах — у стен храмов, у эскалаторов, у станций метро — такое большое количество нуждающихся, нищих, убогих, увечных. Это одно из знамений нашей жизни. Господь так стучится в наше сердце.

28 Авг 2012 | Священник Димитрий Агеев

Рубрика: тем, кто рядом | Комментарии к записи Если близкий покончил с собой: ответы священника отключены